Животное приосхождение религиозного чувства, Гивишвили Г.В.

Проницательный читатель несомненно догадывается, куда клонит автор. И в самом деле, разве в истории Homo saрiens мы не видим типичный пример резкого усиления социальности в условиях перехода от бродяжничества к оседлости и последующего возрастания численности и плотности населения при превращении селений в города? Разве при таком развитии человеческих сообществ возникающая в них социальная иерархия по сути и духу не вполне соответствует иерархии, давно установившейся в животном мире? Разве предводители воинских дружин и вожди племён прошлого, равно как харизматические лидеры наций «элиты», и даже воровские «авторитеты» современности, не копируют повадки доминантных особей животного царства? ^[1] Человек, похоже, изобрел не слишком много нового из того, чем он живёт в наши дни. Я боюсь, что дальнейшее углубление в аналогии и параллели с животным миром вызывает у некоторых читателей бурю эмоций. Но как бы там ни было, будем смотреть правде в глаза: социогенность рождает не только сословное (кастовое), имущественное и политическое неравенство в человеческой среде, оно рождает также и религиозное чувство!

Вывод этот не вполне оригинален. Еще Дарвин утверждал, что «религиозное чувство чрезвычайно сложное целое, состоящее из любви, полной покорности высшему и таинственному повелителю, из глубокого сознания зависимости, страха, уважения, благородности, надежды на будущее и, может быть, ещё из других элементов… Мы видим… некоторое отдалённое приближение к этому душевному состоянию в горячей любви собаки к своему хозяину… Поведение собаки, возвращающейся к своему хозяину после долгой разлуки и – я могу прибавить – обезьяны при виде любимого сторожа совершенно иное, чем при встрече со своими товарищами (здесь и далее курсив мой – Г. Г.). В последнем случае радость не так сильна и чувство равенства выражается в каждом действии. Профессор Браубах утверждал даже, что собака смотрит на своего хозяина как на бога» ^[2]. К чести человека, я могу добавить, что он гораздо чаще отвечает собаке взаимностью, чем бог ему. Кстати говоря, мало кто слышал о кошачьей привязанности к человеку, что не удивительно, поскольку кошка – животное территориальное, а не общественное.

В словах Дарвина крайне важна мысль о том, что животное реагирует на человека совершенно иначе, нежели на своего «собрата». В самом деле, отношения между особями в сообществах высших животных весьма подвижны и подвержены самым разнообразным привходящим обстоятельствам. Например, находящийся в полном расцвете сил доминантный самец, случайно получив повреждение, назавтра оказывается не у дел. Сегодня он пожинает лавры, завтра льёт горькие слёзы. Он вправе сказать: судьба – ветреница. Ибо ему ох как далеко до царицы у насекомых, ведь покуда она жива, она вне конкуренции (у термитов, правда, имеется самец-король, точнее принц-консорт, который пребывает с маткой – королевой и в течение периода откладки яиц спаривается с ней несколько раз). Так что в сознании собаки человек занимает, грубо говоря, ту же «экологическую нишу», что для рабочих термитов и муравьев их царицы.

Система иерархии в человеческих сообществах за очень короткий (по геологическим меркам) срок совершила по крайней мере два драматических скачка. На стадии первобытного коммунизма она мало чем отличалась от иерархических структур приматов. А они, как выяснилось, еще более изменчивы, неустойчивы и зависимы от самых разнообразных факторов и условий, чем у позвоночных низших таксономических рангов.

Тем не менее, согласно данным специалистов в области эволюции и генетики поведения ^[3], в целом иерархия среди приматов слабо ощутима. Но я не открою Америки, если замечу, что и на сообщества охотников-собирателей влияние иерархии почти не сказывалось. А поскольку для первобытного коммунистического человека не существовало авторитета, кроме него самого, как он мог нуждаться в покровителе – высшем существе?

Животные признают власть над собой того, кто у них непосредственно перед глазами. Человек, с его богатым воображением, стал творить себе кумиров вымышленных, когда в его жизни возникла зависимость от «кумиров» реальных – солнца, грозы, засухи, урожая и т. д. Но мыслерожденные боги стихий были всё же мелковаты, чтобы претендовать на статус «царя-царей» или «императора» потустороннего мироздания. Ибо и сам человек не помышлял о добре и зле больше, нежели о благе и вреде для земледелия или скотоводства. А главное – численность и плотность сообществ последних далеко не дотягивали до того «твердого минимума участников», который порождал истинную социальность. Подлинная социальность (в «насекомом» смысле) и, следовательно, нужда в идолах-авторитетах высшего порядка возникла позже, с появлением сословной иерархии, связанной с существованием в городе.

Итак, факты вынуждают нас признать, что основание религиозного чувства коренится в животном происхождении человека. Но в своем развитии оно проходит две стадии: от подобия благоговейного трепета, испытываемого собакой по отношению к хозяину, до кульминации – «верноподданнического, священного» инстинкта обожествления царицы общественными насекомыми. Иными словами – религиозное чувство всего-навсего идет в кильватере эволюции иерархических структур и социальности в человеческом обществе. К тому же оно сравнительно молодо – его возраст не превышает 6‑9 тыс. лет, так как оно родилось в ходе всемирной аграрной революции.

Вместе с тем, из того факта, что собака признает человека высшим авторитетом – «богом», следует ещё один замечательный вывод. Данное признание рождается в её мозгу, оно результат деятельности её сознания. У человека идея существования души и духов также возникает в серых клеточках его головного мозга (а вовсе не в сердце, как полагают некоторые наивные люди). Поэтому, следуя логике, мы обязаны признать, что идея бога в какой бы ни было форме  «продукт» работы тех же серых клеток. Следовательно, бог и то, что понимают под духовностью, есть точно такое же производное творчества интеллекта, как изобретение колеса, логарифмической линейки и зубочистки ^[4]. Но в иерархической пирамиде развития интеллекта духовность располагается между магическими суевериями далёкого коммунистического прошлого и здравомыслием, возникшим заведомо позже духовности. (Под здравомыслием, я, как легко догадаться, подразумеваю рационально-критический способ мышления, свободный от налета религиозной иррациональности). Говоря иначе, в эволюционном ряду: суеверия – духовность – здравомыслие последнее звено представляет собой наиболее прогрессивную способность, приобретённую человеком или развившуюся в нём.

Когда я утверждаю, что религиозность и духовность имеют животное происхождение, я никоим образом не имею в виду оскорбить чувства верующих. Ведь умение думать строго логически тоже не с неба «свалилось» нам на (в) голову. Все три способа мышления – детища одного родителя – сознания, присущего (в примитивной форме) не только человеку, но и высшим животным. У человека они явились следствием естественной, но чрезвычайно бурной эволюции психики и интеллекта, происходящей в последние несколько тысячелетий. Различие состоит только в том, что здравомыслие находится на более высоком (можно сказать: наивысшем) уровне развития психики, нежели его исторические предшественники.

<<= К главе «ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЧУВСТВА РЕЛИГИОЗНОСТИ»