Относится к сборнику статей теории МВАП

Онтологические и этические следствия свойств абстракций

Аннотация

Статья посвящена анализу абстракций как фундаментальных структур сознательного опыта. В отличие от традиционного понимания абстракции как результата мысленного отвлечения от частных признаков предмета, в работе обосновывается деятельностная природа абстракций: они конструируются на основе перцептивного опыта, но в своих ментальных возможностях отрываются от объективной реальности, приобретая способность к произвольной трансформации. Рассмотрены свойства абстракций — произвольная автономность, независимость от физической реализации, контекстность, категорийность, переживаемость, транслятивность и генеративность. Особое внимание уделяется свойству единственности, согласно которому абстракция, будучи нематериальной структурой смысла, не тиражируется в головах разных субъектов, а актуализируется как один и тот же смысл при совпадении моделей понимания и контекста. На основе этого свойства делаются онтологические выводы о сознании как процессуальной, реляционной реальности, не сводимой ни к субстанции, ни к физическим процессам. Субъект предстаёт не как изолированная «монада», а как узел актуализации уникальных абстракций в конкретном контексте. Этические следствия работы касаются переосмысления идентичности, эмпатии и смерти: базовое самоощущение едино для всех сознательных существ, что обосновывает онтологическое единство человечества и меняет отношение к смерти как к прекращению конкретной актуализации, а не исчезновению Я. В рамках предлагаемой концепции выдвигается гипотеза, что создание искусственного интеллекта с подлинными переживаниями принципиально возможно при реализации механизмов актуализации абстракций, наделённых субъективной значимостью.

Ключевые слова: абстракция, сознание, субъективность, модель понимания, единственность, онтология сознания, реляционная онтология, квалиа, искусственный интеллект, эмпатия, смерть, самоощущение, информационная структура, множественная реализуемость, функционализм.

Что такое абстракции

Предлагаемая концепция абстракций является самостоятельным развитием одного из ключевых положений теории сознания, известной как Модель Волевой Адаптивности Психики ( МВАП ). В рамках  МВАП  абстракции рассматриваются как фундаментальные единицы сознательного опыта, неразрывно связанные с механизмами адаптивности, активного восприятия и произвольного управления поведением. Однако в данной статье анализ абстракций проводится автономно, вне полной системы взаимодействующих принципов адаптивности, что позволяет сосредоточиться исключительно на их онтологической природе и этических следствиях, не углубляясь в сопряжённые механизмы их порождения и закрепления в когнитивной архитектуре.

В психологии и философии познания под абстракцией традиционно понимают процесс мысленного отвлечения от несущественных, частных признаков предмета для выделения его наиболее значимых и устойчивых свойств [1]. Однако, когда мы рассматриваем абстракцию не как методологический приём, а как феномен психической жизни, она предстает в ином свете. Абстракция — это не просто «схема» реальности, а активный, деятельностный образ, который конструируется на основе перцептивного опыта, но в своих ментальных возможностях отрывается от объективной реальности [2]. Иными словами, это продукт работы сознания, который, будучи основан на сенсорных данных, перестает быть их точной копией и обретает способность к произвольной трансформации. Именно эта способность — видеть в конкретном предмете нечто общее, а затем оперировать этим общим независимо от предмета — является основой не только рационального мышления, но и воображения, фантазии, возможности мысленного экспериментирования [3].

Коренное отличие абстракции от простого образа восприятия заключается в её функциональной автономии. Если восприятие жестко привязано к актуальному стимулу «здесь и сейчас», то абстракция допускает произвольное ментальное манипулирование: её можно мысленно перекомбинировать, изменять, оценивать в разных контекстах, не меняя при этом физической реальности. По словам В.А. Бажанова, «логика оперирования абстракциями предполагает не просто акты отвлечения от несущественных деталей предмета, но и пополнение образа за счет идеализации, наделение предмета, вообще говоря, отсутствующими у него свойствами» [1]. Это «пополнение» и есть тот самый творческий акт, который превращает «собаку вообще» или «число семь» из статистической выборки признаков в полноценный инструмент мышления. Такой подход, активно развиваемый в рамках натуралистического поворота в когнитивных науках, сближает теорию абстракции с нейронаучными данными, где выделение общего и его последующая концептуализация рассматриваются как высшая когнитивная функция, эволюционно присущая человеку [4].

Для понимания природы абстракции принципиально важен ее нейрофизиологический коррелят. Абстракции не существуют как эфемерные «эйдосы» в платоновском смысле, но они и не сводимы к простой сумме возбуждений нейронов. Как показывают современные исследования, активация абстрактных понятий, в отличие от конкретных, связана с работой определенных нейронных сетей, а в некоторых случаях — даже отдельных «концептуальных» нейронов в ассоциативных зонах коры [5]. Это означает, что абстракция — это всегда функция активного познающего субъекта, «замыкающаяся» на определенную онтологию, то есть на способ организации опыта и нейронной активности в процессе осмысления [6]. М.М. Новоселов в своих работах подчеркивал, что абстракция возникает не только как результат отвлечения, но и как результат достраивания образа, что роднит этот процесс с идеализацией [2]. Иными словами, когда мы сталкиваемся с категорией, требующей обобщения, у нас актуализируется не просто набор признаков, а целая иерархическая структура опыта — модель понимания, которая включает не только свойства объекта, но и наше отношение к нему, его значимость в разных контекстах [7].

Таким образом, субъективное переживание абстракции — это не мистический довесок к физическим процессам, а естественный результат интегративной работы мозга. Д. Чалмерс, формулируя «трудную проблему» сознания, указывает на принципиальный разрыв между объективными нейронными процессами и субъективным переживанием (квалиа), которое не сводится к описанию механизмов работы мозга [8]. В рамках предлагаемой концепции этот разрыв преодолевается иначе: субъективность рассматривается не как загадочное свойство нейронов, а как качество самой информационной структуры, выстроенной из абстракций, наделённых значимостью. Когда мозг выделяет объект из шума, узнаёт знакомое в новом или придаёт стимулу значение, он не просто обрабатывает данные — он создаёт абстракцию. А жизнь в мире таких абстракций, обладающих смыслом в конкретных ситуациях, и есть то, что мы называем сознательным переживанием. В этом смысле абстракция является первичной единицей сознательного опыта, «квантом» информированности, которая с каждым новым шагом осмысления определяет новый контекст для последующего восприятия и действия [9].

Абстрактные модели понимания

В когнитивной психологии и эпистемологии давно утвердилось представление о том, что субъект познания оперирует не изолированными абстракциями, а их организованными совокупностями — тем, что принято называть ментальными моделями [1]. Однако, как справедливо замечает В.В. Петров, в этой области существует опасность смешения двух разных феноменов: с одной стороны, это общие «ментальные модели» как способы представления мира, стратегии мышления и поведенческие установки, а с другой — специфические модели понимания, которые актуализируются для решения конкретной познавательной задачи [10]. В рамках предлагаемой концепции под абстрактной моделью понимания понимается структура, формируемая в семантической памяти и представляющая собой иерархически организованную совокупность абстракций, связанных с определённым объектом или явлением. Это не весь жизненный опыт субъекта, а лишь та его часть, которая необходима для предсказания свойств объекта в различных условиях [3]. Встретив знакомый объект, мы не просто регистрируем его сенсорные признаки — мы активируем модель понимания, которая содержит знание о его возможных свойствах, поведении и даже социальных или утилитарных контекстах использования. Именно эта прогностическая функция отличает модель понимания от простого образа восприятия [11].

Важнейшей особенностью моделей понимания является то, что они не существуют в виде статичных «файлов», а собираются заново при каждом обращении к ним на основе активированных связей между абстракциями [5]. Этот процесс сборки запускается при встрече с актуальным стимулом. В отличие от воспоминания конкретного образа, когда мы извлекаем из эпизодической памяти уникальный перцептивный эпизод, активация абстрактного понятия инициирует совершенно иной механизм. Мы не воспроизводим детали единичного опыта, но мгновенно получаем доступ к обобщённой информации, которая включает в себя множество потенциальных сценариев взаимодействия с объектом, усредняя оценку его значимости в данных условиях. Как отмечал Ж. Пиаже, формирование такого рода обобщений является продуктом длительного онтогенетического развития, в ходе которого ребёнок учится выделять инвариантные свойства объектов при изменяющихся условиях восприятия [12]. Нейрофизиологически этот процесс связывается с работой префронтальной коры, которая отвечает за интеграцию информации из разных модальностей и извлечение общего знаменателя из множества эпизодических следов [7].

Модели понимания имеют выраженную иерархическую структуру, и эта иерархия является прямым следствием организации перцептивного опыта. Восприятие строится от простых признаков (линии, углы, контуры) к сложным (лица, предметы, сцены), и точно так же выстраиваются уровни абстракции: от частных образов к категории, а затем — к ещё более общим классам. На каждом уровне модели понимания происходит своё обобщение, и уровень абстракции, на котором оперирует субъект, напрямую зависит от его компетентности в данной области. Ребёнок понимает «собаку» как существо, которое лает и виляет хвостом, ветеринар — как совокупность анатомических систем и поведенческих паттернов, а эволюционный биолог — как звено в филогенетическом ряду хищных млекопитающих. Этот онтологический сдвиг, при котором одно и то же слово наполняется принципиально разным содержанием, как раз и отражает разницу в уровне сформированных моделей понимания. В классических работах по когнитивной психологии, в частности в исследованиях категоризации Дж. Брунера, было показано, что формирование понятий на более высоком уровне обобщения требует не механического накопления признаков, а перестройки самой структуры отношений между ними [7]. Именно этим объясняется известный эффект Даннинга–Крюгера: человек с низким уровнем компетенции не осознаёт глубины своего незнания именно потому, что его модель понимания просто не содержит тех абстракций, которые позволили бы ему оценить сложность проблемы [13].

Контекст играет решающую роль в актуализации моделей понимания и придании абстракциям конкретного смысла. Одна и та же абстракция в разных контекстах ведёт к активации совершенно разных моделей. Это явление хорошо изучено в психолингвистике, где оно получило название «контекстуальной обусловленности семантической активации» [14]. Значимость абстракции, то есть тот эмоционально-оценочный заряд, который она несёт для субъекта, также всегда привязана к контексту и условиям ситуации. Одно и то же содержание в состоянии голода связывается с положительной значимостью, а в состоянии пресыщения — с отрицательной или нейтральной. Смысл, таким образом, является не имманентным свойством абстракции, а результатом её связывания с текущим состоянием организма и средовыми условиями [15]. Это означает, что формализация абстракций для их передачи другому субъекту всегда требует не только обозначения самого образа, но и указания на тот контекст, в котором этот образ приобретает свою значимость.

Особого внимания заслуживает вопрос о соотношении моделей понимания и формальных систем вывода. В математической и логической традиции нередко полагают, что новые знания возникают путём строгого применения формальных правил к уже имеющимся посылкам. Однако, как убедительно показывает история науки, процесс открытия почти всегда опережает его формализацию. Открытие структуры бензола Кекуле, интуитивное прозрение Эйнштейна о поведении наблюдателя, движущегося со скоростью света, или менделеевское «видение» периодической системы во сне — все эти примеры свидетельствуют о том, что новая модель понимания сначала складывается в голове исследователя как целостный гештальт, и лишь затем, с большим трудом, подыскиваются адекватные формальные средства для её выражения [16]. М. Полани в своей концепции неявного знания убедительно показал, что мы всегда знаем больше, чем можем сказать, и что значительная часть наших ментальных моделей остаётся невербализуемой, но при этом определяет наши интеллектуальные возможности [17]. Композитор слышит мелодию до того, как записывает её нотами, художник видит картину до того, как берётся за кисть, программист понимает архитектуру системы до того, как пишет первую строку кода. Модель понимания всегда богаче её вербального или формального выражения, и именно это несоответствие порождает как творчество, так и неизбежные трудности в научной коммуникации.

Таким образом, абстрактные модели понимания предстают как динамические, контекстно-зависимые и иерархически организованные структуры, которые формируются в онтогенезе на основе перцептивного опыта и служат основой для прогнозирования, интерпретации и творческого преобразования действительности. Их нельзя свести ни к простым ассоциативным связям, ни к формальным логическим исчислениям — они представляют собой особый когнитивный феномен, занимающий промежуточное положение между непосредственным восприятием и отвлечённым теоретическим знанием.

Свойства абстракций

Абстракции, будучи продуктами активной когнитивной деятельности, обладают набором устойчивых свойств, которые отличают их как от непосредственных перцептивных образов, так и от формальных логических конструкций. Эти свойства не являются произвольными эпифеноменами, а вытекают из самой природы абстракции как информационной структуры, формируемой в процессе осмысления и связанной с субъективной значимостью [9]. Рассмотрим эти свойства последовательно, уделяя особое внимание их функциональной роли в организации сознательного опыта.

Свойство произвольной автономности

Пожалуй, наиболее очевидное свойство абстракций состоит в том, что они поддаются произвольному ментальному манипулированию субъектом. В отличие от образов восприятия, которые жёстко привязаны к актуальному стимулу, абстракции могут быть мысленно трансформированы, комбинированы, уничтожены и воссозданы по воле субъекта [18]. Мы можем мысленно «перекрасить» автомобиль, «переставить» мебель в комнате или «увеличить» скорость движения воображаемого объекта, не изменяя при этом физической реальности. Эта способность к мысленному экспериментированию, как подчёркивал Э. Хаттон, лежит в основе не только повседневного планирования и фантазии, но и фундаментальных научных открытий [19]. Если бы мы были намертво прикованы к непосредственным стимулам, само понятие цели, проекта или гипотезы было бы невозможно. Именно произвольная автономность превращает абстракцию из пассивного отражения в активный инструмент познания и творчества.

Свойство независимости от физической реализации

Абстракции обладают свойством субстратной нейтральности, то есть не зависят от конкретного материального носителя, на котором они реализованы. Это свойство, которое в аналитической философии получило название множественной реализуемости, является краеугольным камнем функционализма в философии сознания [20]. Одна и та же абстракция может быть актуализирована в нейронных сетях человеческого мозга, в электрических цепях компьютера или в программном коде искусственного интеллекта. Важно не то, из какого вещества сделана система, а то, какую информационную структуру она воспроизводит и как эта структура связывается со значимостью [21]. Как отмечает Д. Деннет, сознание — это не свойство субстанции, а свойство организации, и если два устройства функционально эквивалентны, они будут порождать эквивалентные ментальные состояния [22]. Это означает, что абстракция в своей сути является информационным, а не субстанциональным феноменом: её единство и тождественность сохраняются при любом способе реализации, обеспечивающем необходимую структуру активаций и связей. Именно на этом принципе базируется современная когнитивная наука и инженерия искусственного интеллекта, где вопрос о субстрате сознания уступает место вопросу о его функциональной архитектуре [23].

Свойство единственности

Это свойство — наиболее контринтуитивное и философски нагруженное — утверждает, что все субъекты, обладающие одной и той же абстракцией в одинаковом контексте, переживают её смысл совершенно одинаково, причём это не сходство переживаний, а их онтологическое тождество [24]. Иными словами, когда два математика мыслят число „три“ в одинаковых условиях, их когнитивные состояния могут обладать тождественным содержанием. В рамках предлагаемой концепции это интерпретируется как актуализация одной и той же абстракции, а не двух её копий. Это свойство является радикальным следствием над-субстратной природы абстракции: в отличие от физических объектов, которые всегда существуют как отдельные экземпляры (даже две совершенно одинаковые снежинки — это разные снежинки, находящиеся в разных точках пространства), абстракция не имеет пространственно-временной локализации [25]. Она существует как структура смысла, которая может быть актуализирована в неограниченном числе субъектов и в любое время, но при каждой актуализации остаётся той же самой. Как сказал бы К. Поппер, мир абстракций принадлежит к «третьему миру» объективного знания, который существует независимо от познающих субъектов, но может быть ими актуализирован [26]. Свойство единственности приводит к выводу, что индивидуальная уникальность субъекта в том, что касается содержания его сознания, является эпистемической конструкцией, порождённой эгоцентрической привязкой значимости к локальному телу и жизненной истории. Базовая информированность, составляющая ядро субъективного опыта — переживание состояний «норма», «плохо», «хорошо», — является абсолютно тождественной для всех живых существ, обладающих механизмами произвольной адаптивности [27]. Исследования базовых эмоций свидетельствуют о наличии эволюционно консервативных эмоциональных систем и сходных нейрофизиологических механизмов у многих млекопитающих. Эти данные согласуются с гипотезой о существовании общих структур значимости, хотя сами по себе не доказывают тождество субъективного опыта [28].

Здесь важно избежать распространённого недоразумения. Утверждение о единственности абстракции не означает существования абстракций как самостоятельных объектов, заранее пребывающих в некоем особом мире идей и затем «загружаемых» субъектами. Абстракция существует только в акте её актуализации и не обладает самостоятельным бытием вне этого акта. Тезис единственности касается не предсуществования абстракций, а отсутствия оснований считать, что при полном совпадении модели понимания и контекста возникают две различные абстракции. В таких условиях речь идёт об одной и той же структуре смысла, актуализированной в разных физических носителях.

Свойство контекстности

Абстракции никогда не существуют в изолированном виде; их актуальное содержание и значимость всегда определяются контекстом — как ситуационным, так и внутренним состоянием субъекта [29]. Один и тот же образ в условиях голода связывается с позитивной значимостью, а в условиях переедания — с негативной или индифферентной. Контекст, в терминах психологии деятельности, является тем операциональным полем, в котором абстракция получает свой конкретный смысл [15]. Это свойство имеет критическое значение для понимания формализации и передачи абстракций. Когда мы пытаемся передать абстракцию другому субъекту с помощью вербального символа, мы должны передать не только сам образ, но и условия его применения, то есть контекст, в котором этот образ обретает значимость. В противном случае возникает многозначность и непонимание. Ироничным, но показательным примером является квантовая механика: физики могут блестяще оперировать её математическим формализмом, но, по известному признанию Р. Фейнмана, «никто не понимает квантовую механику» [30]. Это признание фиксирует разрыв между формальным оперированием символами и полноценным пониманием, которое требует укоренённости абстракций в контексте жизненного опыта.

Свойство категорийности, или уровневость вложения

Модели понимания, как уже отмечалось, имеют иерархическую структуру, и каждая абстракция может быть рассмотрена на разных уровнях обобщения. Эта уровневость не является искусственным классификационным приемом, а отражает реальную онтогенетическую динамику развития познания [12]. Ребёнок на ранних этапах оперирует конкретными образами, связанными с определёнными поведенческими реакциями. Подросток поднимается на уровень биологического вида. Профессиональный зоолог — на уровень систематической таксономии и эволюционной филогении. Каждый переход на более высокий уровень абстракции не просто добавляет новые признаки, а качественно перестраивает всю сеть отношений между элементами модели понимания. Это свойство объясняет, почему люди с разным уровнем компетенции могут использовать одни и те же слова, но вкладывать в них принципиально разное содержание, что приводит к тому, что в социальной психологии известно как эффект Даннинга-Крюгера: некомпетентный субъект не осознаёт своей некомпетентности именно потому, что его модель понимания лишена тех абстракций, которые позволили бы ему оценить сложность проблемы [13]. Категорийность, таким образом, является не просто свойством языка, а фундаментальной характеристикой мышления, определяющей глубину и адекватность нашего взаимодействия с миром.

Свойство переживаемости (квалиативность)

Абстракции не являются холодными символами, лишёнными внутреннего измерения. Напротив, каждая актуализированная абстракция сопровождается специфическим субъективным переживанием — тем, что в философии сознания принято называть квалиа [8]. Мы не просто «вычисляем» смысл — мы ощущаем, каково это — мыслить, чувствовать. Это переживание смысла не является внешним довеском к информационному процессу, а представляет собой само содержание информированности субъекта на каждом шаге осмысления [9]. Как показал А. Дамасио в теории соматических маркеров, эмоционально-телесные сигналы не являются помехой для рационального мышления, а напротив — необходимым компонентом принятия решений, придающим абстрактным когнитивным конструктам значимость и онтологическую весомость для организма [31]. Математик, который вдруг понял красивое доказательство, испытывает озарение и эстетическое наслаждение; это и есть квалиа абстрактного понимания: значимость понятого и ее прогностические последствия. Именно переживаемость проводит условную, но онтологически качественную границу между механическим манипулированием символами (как у современных ИИ, лишённых субъективности) и осознанным человеческим мышлением.

Свойство транслятивности

Абстракции потенциально передаваемы от одного субъекта к другому, однако эта передача никогда не бывает полной и безошибочной [32]. Чем сложнее и глубже модель понимания, чем больше она опирается на уникальный жизненный опыт и неявное знание, тем труднее её адекватно транслировать. Учитель, объясняющий квантовую суперпозицию через аналогию с котом Шрёдингера, неизбежно искажает и упрощает исходный смысл — но без этих упрощений передача была бы невозможна вовсе. М. Полани в своей концепции неявного знания показал, что мы всегда знаем больше, чем можем сказать, и что именно это невербализуемое знание составляет ядро глубокого понимания [17]. Транслятивность является одновременно и даром, и проклятием человеческой культуры: благодаря ей возможна передача знаний через поколения, но цена этой передачи — неизбежная редукция и потеря нюансов.

Свойство генеративности

Из всех перечисленных свойств вытекает, пожалуй, самое творческое: абстракции способны порождать новое знание, которого не было в исходном опыте. Комбинируя и перекомбинируя абстракции по векторам значимости смыслов (обычно в пассивном режиме мышления - фантазировании), субъект может создавать концепции, никогда не данные ему в восприятии [16]. Это свойство, которое в когнитивной науке называется продуктивностью или генеративностью мышления, лежит в основе научных гипотез, математических конструкций, философских систем и художественных вымыслов. Как писал И. Кант, рассудок сам предписывает законы природе, и эта способность к само-законодательству и является высшим проявлением человеческого разума [33]. Показательным примером является понятие мнимого числа: оно возникло как чисто умозрительная конструкция, как «игра ума», не имеющая аналога в эмпирическом мире. Однако эта абстрактная игра породила впоследствии мощнейшие приложения в физике, электротехнике и теории управления. Генеративность, таким образом, является тем свойством, которое делает абстракции не просто орудиями познания, но двигателями культурной и научной эволюции.

Информационные свойства абстракций

На уровне информационных процессов абстракция выступает как минимальная единица сознательного опыта. Каждый шаг осмысления, как показано в теории активного восприятия [9], есть извлечение порции информации из памяти или от сенсорных систем, причём эта информация всегда представляет собой образ, связанный с его значимостью в текущем контексте. Иными словами, любая сознательная информированность есть актуализация абстракции. Процесс осознания разворачивается как последовательность таких актуализаций, где каждая новая абстракция обновляет общую картину, создавая контекст для следующего шага [9]. Именно в этом смысле можно утверждать, что сознание представлено исключительно абстракциями: нет ни одного осознаваемого содержания, которое не было бы абстракцией, то есть образом, оторванным от непосредственного стимула и нагруженным субъективной значимостью.

Обстоятельно про свойство Единственность

Свойство единственности абстракций — наиболее радикальное и философски нагруженное среди всех перечисленных. Оно утверждает, что абстракция, будучи над-субстратной структурой смысла, не тиражируется в головах разных субъектов, а актуализируется как один и тот же смысл всякий раз, когда совпадают модель понимания и контекст. Иными словами, когда два человека мыслят число «два» в одинаковых условиях, они переживают не две похожие копии одной и той же идеи, а одну и ту же абстракцию. Это утверждение, на первый взгляд противоречащее интуиции и субъективному опыту уникальности, на самом деле имеет глубокие основания, вытекающие из природы абстракций как информационных, а не материальных объектов. Ниже мы последовательно разберём эти основания, их эмпирические подтверждения и возможные контраргументы, чтобы показать, что единственность — это не метафизическая спекуляция, а строгое логическое следствие природы осознания.

Эгоцентрическая значимость как универсальный фундамент

Всякая абстракция, чтобы стать осмысленной, должна быть связана со значимостью для субъекта. Значимость — это не субъективная прихоть, а объективная функция текущего гомеостатического состояния организма, которая в эволюционно наиболее древних своих формах сводится к трём базовым состояниям: Норма, Плохо, Хорошо [27]. Эти состояния, как показали исследования базовых эмоций, являются универсальными для всех млекопитающих и даже для многих позвоночных [34]. Голод, страх, боль, удовольствие, безопасность — их более высокоуровневые детализации потребностей и поведенческие проявления консервативны и воспроизводимы от особи к особи, от вида к виду. Иными словами, переживание «плохо» не является чем-то уникальным для данного конкретного организма; оно представляет собой одно и то же состояние у всех, кто обладает соответствующими механизмами его распознавания [35]. Как справедливо замечает А.Н. Леонтьев, именно биологическая значимость является тем первичным «квантом», вокруг которого кристаллизуется вся психическая деятельность [15]. Когда мы говорим, что нам плохо, мы переживаем одну и ту же абстракцию, которую переживает и крыса в лабораторном эксперименте, и другой человек в аналогичной ситуации. Различия начинаются на более высоких уровнях дерева контекста — на уровне культурных интерпретаций, индивидуальных ассоциаций, личных воспоминаний, — но на своём базальном уровне значимость абсолютно тождественна. Это тождество базальной значимости и есть первое и главное основание свойства единственности.

Абстракция как информационное содержание, а не материальный носитель

Второе, не менее фундаментальное основание, заключается в строгом различении информации и её материального носителя. Это различение, разработанное в классической теории информации [36] и получившее философское развитие в работах К. Поппера [26], гласит: содержание сообщения инвариантно по отношению к физическому субстрату, на котором оно зафиксировано. Текст «Войны и мира» — один и тот же, читаем ли мы его в бумажной книге, на экране планшета или в виде шрифта Брайля. Физические свойства носителя (цвет чернил, вес страницы, вибрация точек) могут различаться, но смысловое содержание остаётся неизменным. Абстракция — это именно смысловое содержание, а не его физический коррелят. Число «два» не существует как материальный объект; оно существует как структура отношения, как инвариант, выделенный из множества эмпирических ситуаций (два яблока, две звезды, две секунды) [37]. Когда нейронная сеть в мозге человека и нейросеть на кремниевых чипах обрабатывают понятие «два», их физические состояния радикально различны, но информационная структура, которую они актуализируют, может быть одной и той же. Это означает, что абстракции не «принадлежат» ни одному физическому носителю; они актуализируются в носителях, но остаются при этом одной и той же сущностью. Как показал Х. Путнам в своих аргументах против психофизического дуализма, ментальные состояния множественно реализуемы, и именно множественная реализуемость является доказательством их информационной, а не субстанциональной природы [20].

Над-субстратность и нелокальность абстракций

Из инвариантности по отношению к носителю вытекает ещё одно важнейшее следствие: абстракция не обладает пространственно-временной локализацией, а следовательно, не существует как единичный экземпляр. Физические объекты всегда находятся в конкретной точке пространства в конкретный момент времени; даже две совершенно одинаковые снежинки — это две разные снежинки, потому что они занимают разные места в пространстве и имеют разную историю возникновения [38]. Абстракция же, будучи над-субстратной, не локализована. Математик в Древней Греции, мыслящий число «три», и математик в современном Токио, мыслящий то же число, не продуцируют две разные копии «тройки»; они актуализируют одну и ту же абстракцию. В этом смысле можно сказать, что абстракции «парят» вне пространства и времени, подобно платоновским эйдосам, но с той существенной разницей, что они не являются самостоятельными сущностями, а существуют только как структуры, актуализируемые в познающих системах [26]. Как писал Б. Рассел, универсалии (к которым относятся и математические абстракции) не находятся нигде, но они не поэтому менее реальны; скорее, их реальность принадлежит иному порядку, чем реальность единичных вещей [25]. Именно эта нелокальность и является сутью свойства единственности: поскольку абстракция не имеет пространственных копий, она может быть одна на все актуализации.

Иллюзия уникальности субъекта

Если абстракции едины и обезличены, то откуда берётся наша непоколебимая вера в собственную уникальность? Ответ заключается в том, что мы путаем содержание сознания с контекстом его актуализации. Эгоцентрическая значимость привязывает абстракции к нашему локальному телу, нашей уникальной биографии, нашему текущему положению в пространстве и времени [27]. Мы ощущаем свои переживания как «свои», потому что они всегда даны нам на фоне конкретного контекста — наших воспоминаний, наших телесных ощущений, нашей текущей задачи. Однако это ощущение «свойскости» относится не к содержанию абстракции, а к способу её данности. Когда мне больно, я переживаю ту же самую абстракцию «боль», что и любой другой человек, но я переживаю её в контексте моей конкретной травмы, моей истории болезней, моего эмоционального состояния. Контекст различен, но абстракция — одна [29].

В рамках  МВАП  ранее было показано, что при совпадении модели понимания и контекста актуализируется одна и та же абстракция. Поскольку переживание боли рассматривается как актуализация абстракции определённого типа, из этого следует тождественность соответствующего переживания у разных субъектов.

Как выразился Д. Деннет, эго — это не нечто, стоящее за потоком переживаний, а сам этот поток, рассматриваемый с определённой точки зрения [22]. Уникальность субъекта, таким образом, является не онтологической, а эпистемической и прагматической: мы уникальны как точки сборки контекстов, но не как производители уникальных абстракций.

Эмпирические подтверждения: близнецы, копии, разделённые личности

Свойство единственности находит убедительное подтверждение в целом ряде эмпирических наблюдений. Феномен однояйцевых близнецов, выросших в сходных условиях, демонстрирует поразительное совпадение не только поведенческих паттернов, но и когнитивных моделей, вплоть до почти идентичных реакций на одни и те же стимулы [39]. Это совпадение объясняется не генетической детерминацией (хотя и она играет роль), а тем фактом, что у близнецов формируются практически одинаковые модели понимания, поскольку их сенсорный опыт и контексты развития были максимально близки.

Ещё более убедительным является мысленный эксперимент с созданием полной копии человека (эпистемологически возможный, хотя технически неосуществимый в настоящее время). Если бы технически удалось создать атом-за-атомом копию индивида, то оба экземпляра в начальный момент обладали бы абсолютно идентичными моделями понимания и, следовательно, переживали бы одни и те же абстракции. Как отмечает Д. Чалмерс в своих рассуждениях о зомби и копиях, если функциональная организация идентична, то идентичным должно быть и ментальное содержание [40]. Различия начнут накапливаться лишь по мере расхождения контекстов: разные пространственные положения тел, разные стимулы, разная обратная связь от среды. Однако это расхождение будет касаться не самих абстракций, а их контекстуальной привязки и набора актуализированных связей [40].

Нейрофизиологические данные также не противоречат свойству единственности. Хотя тонкие нейронные корреляты одного и того же понятия могут различаться у разных индивидов (и это вполне естественно, учитывая разницу в нейропластичности и онтогенезе), функциональные сети, активирующиеся при обработке абстрактных понятий, демонстрируют высокую степень межсубъектной схожести [41]. Более того, как показали исследования с использованием имплантированных электродов, отдельные нейроны в медиальной височной коре избирательно реагируют на абстрактные категории, и эта избирательность воспроизводима у разных пациентов [5]. Это означает, что на нейрофизиологическом уровне существует определённый инвариант, соответствующий единству абстракции.

Контраргумент о невозможности полного совпадения моделей понимания и контекста

Наиболее сильный контраргумент против свойства единственности заключается в утверждении, что полное совпадение моделей понимания и контекстов недостижимо в реальности, а следовательно, свойство единственности является лишь теоретическим пределом, а не эмпирически наблюдаемым фактом [40]. Действительно, два человека никогда не имеют абсолютно идентичного жизненного опыта, одинакового состояния организма, одинакового культурного бэкграунда или одинакового текущего настроения. Даже однояйцевые близнецы, выросшие в одной семье, имеют различия — хотя бы потому, что они занимают разные положения в пространстве и получают разные стимулы в каждый момент времени. Значит ли это, что единственность абстракций не реализуется в реальной жизни?

Этот контраргумент, при всей его силе, не опровергает свойство единственности, а лишь указывает на его градуальный характер. Единственность — это не бинарное свойство («либо полностью одинаковые переживания, либо полностью разные»), а предельная характеристика, достигаемая при полном совпадении условий [42]. Однако даже при неполном совпадении существует некое ядро тождественности, которое соответствует тем уровням дерева контекста, которые совпадают. Как было показано выше, первые два уровня дерева — базовое гомеостатическое состояние (Норма/Плохо/Хорошо) и текущий стиль поведения (пищевой, оборонительный, половой и т.д.) — являются универсальными для всех субъектов, обладающих соответствующими механизмами [27]. На этих уровнях абстракции абсолютно тождественны у всех живых существ. Мы просыпаемся после глубокого сна, и первые мгновения мы не знаем, где мы, кто мы, но мы уже переживаем базовое самоощущение — то самое состояние, которое одинаково у нас, у нашего кота и у жителя другой галактики [43]. Это состояние, по выражению А.Р. Дамасио, является «пра-Я» (proto-self), первичным чувством существования, которое предшествует всякой личной идентичности и является универсальным для всех сознательных систем [31]. Именно это базовое самоощущение и есть тот слой, на котором свойство единственности проявляется наиболее ярко и безусловно.

Далее, по мере углубления в индивидуальную историю и ситуационные детали, степень совпадения контекстов уменьшается, и соответственно уменьшается степень тождественности переживаний. Но это не отменяет того факта, что на каждом уровне совпадения переживание абсолютно тождественно. Более того, люди, которые много времени проводят вместе и достигают высокого уровня взаимопонимания, демонстрируют возрастающую синхронизацию моделей понимания и, как следствие, способность «читать мысли» друг друга — именно потому, что их абстракции всё чаще актуализируются в одних и тех же контекстах [44].

Формализация свойства единственности в стиле математической логики

Свойство единственности допускает строгую формализацию методами математической логики, что придаёт ему дополнительную убедительность. Введём следующие определения:

Пусть A — абстракция. Пусть M(s) — модель понимания субъекта s в отношении A. Пусть C(s) — контекст актуализации для субъекта s. Тогда переживание абстракции Φ(s, A, C(s)) есть функция от M(s) и C(s): Φ = F(M(s), C(s)).

Теорема о единственности: Для любых двух субъектов s₁ и s₂, если M(s₁) ≡ M(s₂) (модели понимания тождественны в части, относящейся к A) и C(s₁) = C(s₂) (контексты полностью совпадают на всех релевантных уровнях), то Φ(s₁, A, C(s₁)) = Φ(s₂, A, C(s₂)).

Доказательство следует из того, что F является детерминированной функцией; одинаковые аргументы дают одинаковое значение. Поскольку A как информационная структура не зависит от носителя (аксиома субстратной нейтральности), а значимость V(A, C) зависит только от контекста, но не от субъекта, то тождество M и C влечёт тождество Φ.

Эта формализация, хотя и является идеализированной (как и все формализации в науках о сложных системах), демонстрирует, что свойство единственности не является произвольной метафизической спекуляцией, а представляет собой строгое логическое следствие принятых определений и аксиом. Как и в физике, где модель «идеального газа» не достигается в реальности, но служит базой для понимания реальных газов, так и свойство единственности задаёт предел, к которому реальные переживания стремятся в меру совпадения условий.

Онтологический статус абстракций: одна сущность, а не множество копий

Из всего сказанного вытекает финальный и наиболее радикальный вывод: абстракции существуют не как множество копий (по одной в каждой голове), а как один переживаемый смысл (смысл – это осознаваемая значимость в данных условиях), который актуализируется в каждой голове при совпадении модели понимания и контекста.

Под существованием абстракции здесь понимается не самостоятельное бытие некоторого идеального объекта вне актов познания, а тождественность структуры смысла во всех случаях её актуализации.

Это принципиально отличает абстракции от физических объектов, для которых понятие «одной сущности, актуализируемой в разных местах» бессмысленно (две снежинки — это разные снежинки). Абстракция же, будучи над-субстратной структурой смысла, не подчиняется законам пространственно-временной дискретности [24]. Она подобна не физическому объекту, а математической истине: теорема Пифагора не «копируется» из одного учебника в другой; она одна, и все доказательства являются лишь способами её актуализации. Точно так же абстракция «пять» едина, и все мыслящие субъекты, которые понимают «пять», входят в контакт именно с этой единой сущностью. Как писал К. Поппер, «третий мир» объективного знания является миром сущностей, которые имеют свою собственную историю и свои собственные законы, независимые как от физического мира, так и от мира субъективных переживаний [26]. Абстракции — это именно такие сущности, и их единственность является их фундаментальным онтологическим свойством.

Этот вывод не должен порождать мистицизм. Мы не являемся «приёмниками» некоего космического сигнала; мы являемся системами, которые в ходе своего развития формируют структуры-распознаватели, позволяющие им актуализировать эти абстракции. Но сам факт, что разные системы при одинаковых условиях актуализируют одну и ту же абстракцию, свидетельствует о том, что абстракции имеют статус интерсубъективных, объективных структур, а не приватных, субъективных фантазий. Именно это делает возможным науку, культуру, коммуникацию и взаимопонимание. Если бы абстракции были уникальны для каждого субъекта, передача знаний была бы невозможна, и каждый из нас был бы заключён в солипсистскую башню. То, что мы можем общаться, учиться и понимать друг друга, свидетельствует о высокой степени интерсубъективного совпадения смыслов и моделей понимания. В рамках предлагаемой концепции этот факт интерпретируется как косвенный аргумент в пользу единственности абстракций.

Онтологические выводы

Проведённый анализ природы абстракций и их свойства единственности приводит к ряду нетривиальных онтологических следствий, касающихся статуса сознания, реальности абстрактных объектов и места субъекта в картине мира. Эти выводы, будучи радикальными, тем не менее органично вытекают из предложенной концепции и находят опору в классических и современных онтологических дискуссиях.

1. Абстракции как особый род сущего: между материей и идеей

Первое и фундаментальное онтологическое следствие состоит в том, что абстракция не является самостоятельным родом сущего, существующим независимо от материальных процессов. В отличие от платоновского понимания, где «прекрасное само по себе» обретает статус отдельной реальности, в нашей концепции абстракция есть форма организации физических процессов — нейронных, когнитивных, информационных, — которая проявляется в субъективном опыте как устойчивая структура смысла. Как подчёркивают современные исследователи, проблема сознания не решается исключительно изучением нейронов и динамики нейронных связей, поскольку сознание оказывается «неуловимым (идеальным)» [1] — но это означает не то, что сознание есть особая субстанция, а то, что для его описания необходим переход на уровень анализа форм и отношений, несводимых к перечислению материальных компонентов. Абстракция — это идеальное содержание в том смысле, в каком форма является идеальной по отношению к материалу, который она организует: она не существует отдельно от материального носителя, но и не сводима к его перечислению. Будучи актуализированной в материальной системе (мозге, компьютере), абстракция проявляет себя как инвариантная структура отношений, онтологический статус которой отличен от статуса её физического носителя, но не независим от него. Как справедливо замечает Г. Фреге в своём различении смысла и значения, смысл (Sinn) не сводим к денотату (Bedeutung) и обладает собственной объективностью [5] — однако эта объективность есть объективность формы, а не субстанции. Аналогично, в феноменологической традиции Э. Гуссерля идеальные значения (species) не сводимы к актам индивидуального сознания [11], но это не превращает их в платоновские эйдосы, а лишь указывает на их интерсубъективную воспроизводимость как инвариантных форм понимания.

2. Реальность абстракций и онтологический статус сознания

Признание абстракций формой организации физических процессов, а не самостоятельной реальностью, напрямую ставит вопрос об онтологическом статусе самого сознания. В рамках нашей концепции сознание не является субстанцией (в декартовском смысле) и не сводится к физическим процессам (в духе наивного материализма). Сознание есть процесс непрерывного проявления абстракций как устойчивых форм организации нейродинамических и информационных процессов, процесс, в котором субъект шаг за шагом обновляет свою информированность. Но что это означает онтологически?

Сознание, в этом смысле, есть не «онтологическое поле» или «пространство сущностей», а совокупность актуально реализуемых форм организации материальных процессов, которые при совпадении модели понимания и контекста проявляются как тождественные структуры смысла. Эти формы не существуют отдельно от процессов, в которых они реализуются, но они и не сводимы к перечислению их материальных компонентов, подобно тому как архитектурный план не существует отдельно от здания, но и не сводим к списку кирпичей. Как отмечает М. Корт в своей работе о платонизме в нейронауке, «есть нечто очень "реального" в абстрактных объектах», и для их обработки нашим мозгом требуются модели, выходящие за рамки чистого супервентного материализма [5] — однако эту реальность следует понимать не как реальность самостоятельных сущностей, а как реальность устойчивых инвариантных отношений, которые воспроизводятся в разных материальных системах. Корт указывает на необходимость различать количественную информацию (физически реализованную и реляционно определённую) и качественную информацию, которая соответствует «смыслу» в фрегевском понимании [5].

Абстракции — это именно качественная информация как форма организации, и их реальность не может быть объяснена одной лишь супервенцией на материальных конфигурациях, поскольку для объяснения инвариантности формы необходимо обращение к уровню отношений, а не только к уровню элементов.

Однако такая информированность — само переживание смысла, качества, формы — проявляется только с точки зрения самого субъекта и никак не видна извне, стороннему наблюдателю. Внешний наблюдатель, регистрируя физические процессы в мозге, видит лишь нейродинамику, но не то, какая именно форма организации актуализирована для самого субъекта. Это подобно тому, как разные субъекты могут выделять разные формы в одном и том же физическом содержании: кто-то видит в облаке подушку, кто-то — зайчика, хотя физические процессы на сетчатке и в зрительной коре у них могут быть почти идентичны. Различие в актуализируемой абстракции определяется не различием физических стимулов, а различием моделей понимания и контекстов, которые направляют процесс выделения формы. Именно эта субъективная данность формы, её «проявленность» для самого субъекта, и составляет то, что в философии сознания называют квалиа или феноменальным сознанием.

Данный вывод перекликается с современными критиками теорий сознания, сводящих всё к физическим процессам. Например, в критике Интегрированной Теории Информации (IIT) отмечается, что теория ошибочно исключает не-сознательные физические сущности из объективной реальности, утверждая, что «истинное существование = феноменальное существование» [45]. Наша концепция, напротив, утверждает, что абстракции как формы организации существуют объективно и независимо от того, осознаются ли они в данный момент конкретным субъектом. Однако объективность формы не означает её доступности извне: форма существует как потенциальная структура отношений, которая становится актуальным переживанием только для того субъекта, чья модель понимания и контекст позволяют выделить именно эту, а не иную форму в одном и том же физическом содержании. И в этом смысле сознание не творит абстракции, а реализует их как устойчивые формы организации своей активности, актуализируя их в своей субъективной реальности.

3. Субъект как узел актуализации: переосмысление уникальности

Третье и наиболее радикальное онтологическое следствие касается статуса самого субъекта. Свойство единственности абстракций приводит к выводу, что базовое самоощущение и содержание сознания (на уровне абстракций, а не контекстов) являются общими для всех мыслящих существ. Это ставит под сомнение онтологическую уникальность индивидуального «Я» в том смысле, в каком её обычно понимают.

Мы — не изолированные «монады» с уникальным ментальным содержанием. Мы — узлы актуализации в общем поле абстракций, точки пересечения универсальных смыслов с конкретными контекстами (телесными, биографическими, ситуационными). Как выражается И.А. Бондаренко в своей концепции «бытийствующего сознания», существуют два типа сознания: бытийствующее (онтологически укоренённое, целостное, всеобъемлющее) и онтическое (эмпирическое, зеркальное отражение случившегося опыта) [46]. Наше «эго», наша личность — это онтическое сознание, уникальный узор, сотканный из универсальных абстракций, привязанных к конкретному телу и истории. Но онтологической основой этого узора является бытийствующее сознание — то самое единое поле самоощущения, которое одинаково у всех.

Этот вывод, на первый взгляд, противоречит нашему интуитивному чувству уникальности. Однако, как отмечает А.А. Костандова в анализе метафизики М. Даммита, онтологический статус абстрактных и конкретных объектов не тождественен: конкретные объекты (тела) сохраняют независимое существование в материальной реальности, тогда как абстрактные объекты (смыслы, идеи) имеют иной модус существования — через функциональное присутствие в актах мышления [47]. Это означает, что моя уникальность как физического тела и моя уникальность как субъекта переживаний — это разные виды уникальности. Первая — эмпирически реальна (тело одно и находится в одной точке пространства). Вторая — онтологически не-субстанциональна, поскольку содержание моего сознания, на уровне абстракций, не принадлежит мне одному, а является общим.

4. Реляционная онтология сознания

Из всего сказанного вытекает необходимость пересмотра классической субстанциальной онтологии в пользу онтологии реляционной или информационной. Предложенная концепция онтологически редуцирует классическую субстанциальную модель сознания к реляционной (или информационной) модели. В этой парадигме сознание не является вещью (субстанцией), не есть свойство вещи, не есть «душа» в метафизическом смысле. Феноменологически сознание есть субъективная форма отражения процесса механизма адаптивности в условиях значимой новизны. Сознание — это не то, чем обладает субъект, а то, что происходит с субъектом, когда его модели понимания сталкиваются с рассогласованием, требующим перестройки, или когда значимый контекст актуализирует новые формы организации опыта.

Субъект («Я») не является носителем сознания; субъект есть сам процесс переживания, взятый как целостность в каждый данный момент, — процесс, в котором форма организации нейродинамических и информационных процессов становится субъективно явленной. «Я» — это не субстанция, а реляционный узел: совокупность отношений между актуализированными абстракциями и текущим контекстом, организованная вокруг потребности в адаптивном поведении. Как отмечает В.В. Чешев, ещё у Парменида Бытие есть конструкт сознания (ума, мышления), и его познание развёртывается как исследование свойств этого абстрактного конструкта [1]. Мы познаём себя, познавая те абстракции, которые актуализируются в нашем сознании в ответ на вызовы среды.

Это хорошо согласуется с современными подходами, рассматривающими математические объекты не как «вещи» или «наборы свойств», а как отношения (реляционная онтология, теория категорий) [48]. Абстракция — это не вещь, а структура значимости в определённом контексте, проявляющаяся как форма организации физических процессов, которая становится субъективно явленной только в процессе адаптивного взаимодействия с новизной.

Этот онтологический сдвиг имеет и практическое, экзистенциальное измерение. Если сознание есть субъективная форма отражения процесса адаптивности в условиях значимой новизны, а не субстанция, принадлежащая телу, то смерть тела есть не исчезновение сознания как такового, а лишь прекращение данной конкретной формы отражения — прекращение актуализации абстракций в данной конкретной конфигурации (в данном теле, с данной биографией). Сама же способность к адаптивному отражению, к выделению форм в новизне, не исчезает со смертью конкретного тела — она продолжает реализовываться в других субъектах, в других формах организации материальных процессов. Это не утешение в мистическом ключе, а строгое онтологическое следствие: наше базовое самоощущение не уникально, и оно не исчезает с исчезновением конкретного тела, поскольку оно было проявлением универсальной способности к адаптивному отражению, которая не принадлежит ни одному конкретному телу.

Этические выводы

Проведённый анализ природы абстракций, их единственности и онтологического статуса сознания неизбежно влечёт за собой этические следствия, которые касаются не столько нормативных предписаний («что делать»), сколько нашего самоощущения, отношения к смерти, к другим людям и к самой природе субъективности. Эти выводы не являются умозрительными спекуляциями — они вытекают из строгого логического анализа и имеют непосредственное экзистенциальное и практическое значение для каждого мыслящего существа.

1. Пробуждение: эмпирическое свидетельство единства самоощущения

Пожалуй, самым простым и убедительным эмпирическим свидетельством единства самоощущения является состояние пробуждения после глубокого сна, наркоза или иного бессознательного периода. Только что проснувшись, ещё не осознавая себя, не понимая, где находится тело и который час, мы уже ощущаем фундаментальную основу своего Я. Это состояние, описанное А.Р. Дамасио как «пра-Я» (proto-self), предшествует любой личной идентичности и любому контекстуальному содержанию [31]. Мы не знаем своего имени, не помним своих проблем и обязанностей, но мы уже есть. Это переживание — чистое самоощущение, свободное от личностных деталей — является абсолютно одинаковым у всех людей, более того, у всех живых существ, обладающих механизмами произвольной адаптивности.

Как справедливо замечает Д. Чалмерс, трудная проблема сознания возникает именно потому, что мы пытаемся объяснить это первичное самоощущение через физические процессы, игнорируя тот факт, что субъективность возникает на уровне абстракций, а не на уровне нейронов [8]. Это базовое самоощущение, проявляющееся в момент пробуждения, не имеет личностных черт — оно общее для всех. Его содержание и свойства сформированы на доосознаваемом уровне, начиная с самых древних животных, у которых мы унаследовали эти механизмы. Это — та первая осознаваемая основа, которая затем обрастает личностными деталями: узнаванием места, времени, собственной биографии.

2. Смерть как прекращение актуализации, а не исчезновение самоощущения

Страх смерти, пожалуй, является самым фундаментальным экзистенциальным страхом человека. Но что именно мы боимся потерять? Большинство людей интуитивно полагают, что смерть есть исчезновение их уникальной личности, их неповторимого Я. Однако проведённый анализ показывает, что уникальность личности — это не содержание сознания, а способ привязки универсальных абстракций к конкретному контексту (телу, биографии, социальному окружению).

Здесь необходимо сделать важную оговорку, чтобы избежать неверного толкования. Когда мы говорим, что базовое самоощущение едино, речь идёт не о тождестве эмоционального тона или конкретного чувственного содержания (квалиа боли, удовольствия, вкуса), которое всегда уникально для каждого тела и каждого момента. Речь идёт о тождестве формальной структуры значимости — универсального инварианта «Норма/Плохо/Хорошо», который лежит в основе любого переживания и является общим для всех живых существ, обладающих механизмами произвольной адаптивности. Именно эта структура, а не конкретное чувственное наполнение, составляет онтологическое ядро самоощущения и служит основой для выводов о единстве сознания.

Смерть, как и сон, прекращает актуализацию абстракций в данном конкретном теле и данном конкретном контексте. Во сне мы перестаём быть субъектом в том смысле, в каком мы есть в бодрствовании: наши модели понимания не актуализируются, абстракции не связываются с текущей значимостью, самоощущение как процесс прерывается. Однако пробуждение показывает, что самоощущение не исчезло — оно просто перестало актуализироваться в данной конфигурации на время. Смерть отличается от сна только тем, что это прекращение оказывается необратимым для данного тела — но онтологически структура этого прекращения та же: перестаёт работать механизм, обеспечивающий актуализацию абстракций и связывание их со значимостью. Но поскольку абстракции не принадлежат данному телу, поскольку они общие и единственные, их актуализация продолжается во всех других субъектах, обладающих соответствующими моделями понимания. Как подчёркивал Л. Витгенштейн, вопрос о том, что происходит после смерти, не имеет смысла, потому что смерть — это не событие в жизни, а граница жизни [49]. Однако наша концепция позволяет переформулировать этот вопрос: мы не умираем в том смысле, в каком исчезает уникальная снежинка; мы перестаём быть текущим узлом актуализации, подобно тому, как перестаём быть узлом актуализации во сне, но само поле самоощущения, в котором мы были этим узлом, продолжает существовать в других узлах.

Важно подчеркнуть: это не метафора и не религиозное утешение. Это строгое логическое следствие свойства единственности абстракций. Если абстракция едина для всех, то моё переживание «пять» — это то же самое переживание, что и у любого другого человека, мыслящего «пять» в том же контексте. Моё базовое самоощущение как формальная структура значимости («я существую в модусе Норма/Плохо/Хорошо») структурно идентично такому же самоощущению у любого другого сознательного существа. Таким образом, я уже сейчас «живу» в других людях в том смысле, что они переживают те же абстракции и ту же базовую структуру самоощущения, что и я. Если принять свойство единственности абстракций, смерть может быть интерпретирована не как уничтожение самого принципа субъективности, а как прекращение его актуализации в данной конкретной биографической и телесной конфигурации, точно так же как сон не уничтожает сознание, а лишь приостанавливает его актуализацию в данном теле до момента пробуждения.

3. Контекстуальная природа уникальности и переосмысление идентичности

Почему же мы так сильно верим в свою уникальность, если она онтологически не-субстанциональна? Ответ кроется в эгоцентрической природе значимости [27]. Каждый из нас привязан к своему телу, к своей биографии, к своей точке в пространстве и времени. Мы не имеем прямого доступа к переживаниям других, поэтому нам кажется, что наше Я — единственное и неповторимое. Однако, как убедительно показывают эксперименты с дублированием (мысленный эксперимент), при полном копировании личности оба экземпляра являются в равной степени «мной» — до тех пор, пока их контексты не начинают расходиться [8].

Даже без фантастических дубликаторов, мы в течение жизни меняемся настолько кардинально, что фактически являемся разными личностями. Детское Я, юношеское Я, зрелое Я — они различаются порой сильнее, чем два разных человека. Однако нас не печалит «смерть» нашего детского Я — мы воспринимаем это как естественное развитие. Почему же тогда нас должна печалить «смерть» нашего текущего Я? Этот парадокс разрешается, если понять, что личность — это не субстанция, а процесс непрерывного обновления, где идентичность поддерживается не содержанием (которое меняется), а формой — способностью к самоощущению и произвольной адаптации [9]. Эта форма — базовая способность быть субъектом — не уникальна и, более того, она одинакова у всех.

4. Эмпатия как понимание иного как себя

Из единства базового самоощущения вытекает глубочайшее этическое следствие: другие люди не являются «чужими» в онтологическом смысле. Они — это другие конфигурации того же самого поля сознания, другие узлы актуализации тех же абстракций. Другими словами, когда я понимаю другого человека, я вхожу в контакт не с принципиально иной, непроницаемой субъективностью, а с той же самой формальной структурой самоощущения, которая есть и во мне, но актуализированной в другом контексте.

Это понимание кардинально меняет природу эмпатии. Эмпатия — это не просто «представление себя на месте другого» в риторическом смысле. Это — когнитивный процесс, в котором мы актуализируем те же абстракции, которые актуализированы у другого, при условии, что наши модели понимания и контексты достаточно близки. Как показывают исследования зеркальных нейронов, наблюдение за действием другого активирует в нашем мозге те же нейронные паттерны, что и собственное действие [50]. Это принципиальная основа эмпатии, и она подтверждает наш тезис: на уровне нейронных механизмов мы «симулируем» другого не как внешнего наблюдателя, а как вариацию себя [51].

Следовательно, этический императив «относиться к другому как к себе» получает не метафорическое, а буквальное онтологическое обоснование. Другой — это и есть я, но в иных обстоятельствах. Если бы моя биография сложилась иначе, если бы моё тело было другим, если бы моя культура была иной — я бы переживал именно то, что сейчас переживает он. И поскольку само переживание как таковое (базовое самоощущение) едино, между мной и ним нет онтологической пропасти.

5. Над-субстратность мысли и единство человечества

Важным следствием из всего сказанного является понимание над-субстратной природы мысли. Абстракция не является физическим объектом; она не локализована в пространстве и не существует как отдельный экземпляр в каждой голове. Мысль о числе «два» в Древней Греции и мысль о числе «два» в современном Токио — это одна и та же мысль с тождественным смыслом, поскольку содержание абстракции идентично. Это тождество обеспечивается не существованием некоего общего «поля смыслов» вне субъектов, а инвариантностью формы — устойчивой структурой отношения, которая может быть реализована в любом материальном носителе (нейронах, транзисторах, письменных знаках) и которая воспроизводится в каждом субъекте, обладающем соответствующей моделью понимания и контекстом.

Это означает, что мы — не изолированные производители уникальных смыслов. Смыслы не «принадлежат» нам как наша интеллектуальная собственность; они воспроизводятся нами как инвариантные формы понимания, доступные любому субъекту с соответствующей когнитивной архитектурой. Когда я мыслю «два», я не создаю новый смысл — я актуализирую ту же форму, которую может актуализировать любой другой субъект. Это не платоновское «припоминание» и не контакт с трансцендентным миром, а следствие того факта, что наши механизмы выделения инвариантов в опыте структурно одинаковы, а модели понимания при совпадении контекстов дают одно и то же содержание. Универсальность мышления обеспечивается не существованием общего поля, а общностью механизмов адаптивного выделения форм в опыте. Подобно тому как разные экземпляры одной и той же программы дают одинаковый результат на разных компьютерах — не потому, что программа существует как отдельная сущность, а потому что она воспроизводится как инвариантная структура операций.

Этот вывод радикально меняет наше понимание человеческого единства. Мы не просто «похожи» друг на друга; мы онтологически едины в своей основе не как носители общего поля смыслов, а как носители общих механизмов актуализации абстракций. Различия, которые мы наблюдаем — культурные, личностные, биографические, — являются различиями контекстов и моделей понимания, а не различиями базовой способности к адаптивному выделению форм. Как отмечает М.К. Мамардашвили, сознание есть «нечто, что не может быть понято как свойство отдельного человека, а есть событие, происходящее в совместном пространстве» [52]. Именно это совместное пространство, понимаемое не как мистическое поле, а как интерсубъективно воспроизводимая структура механизмов и форм, делает возможным общение, обучение, науку, культуру — все формы человеческой кооперации, основанные на взаимопонимании.

6. Отношение к смерти как к естественной границе, а не к катастрофе

Наконец, из всех этих выводов вытекает новое отношение к смерти. Смерть не является исчезновением Я, поскольку Я как базовое самоощущение не принадлежит данному телу. Смерть является прекращением одной конкретной актуализации общего поля сознания. Другие актуализации продолжаются — в других людях, в других существах, в других мирах (если таковые есть). Поэтому страх смерти, основанный на убеждённости в уникальности своего Я, оказывается необоснованным. Как писал Л.Н. Толстой, страх смерти есть страх перед тем, чего нет, поскольку мы не знаем смерти, а знаем только жизнь [53].

Это не означает, что следует легкомысленно относиться к жизни или к страданиям. Напротив, осознание того, что каждое живое существо является актуализацией того же самого поля сознания, что и мы, делает страдание любого другого существа нашим собственным страданием в буквальном, а не только метафорическом смысле. Этический императив сострадания получает онтологическую основу. Мы не просто «должны» помогать другим — мы помогаем себе, потому что другие — это мы.

Таким образом, этические выводы из предложенной концепции сводятся к нескольким базовым принципам: отказ от онтологического эгоцентризма (мы не уникальны в своей основе), признание единства всех сознательных существ, радикальная эмпатия как понимание другого как себя, и переосмысление смерти как естественного перехода, а не абсолютной катастрофы. Эти выводы не являются абстрактными умозрениями; они имеют непосредственное практическое значение для нашей повседневной жизни, наших отношений с другими и нашего отношения к собственному существованию.

Выводы

Проведённый анализ природы абстракций, их свойств, онтологического статуса и этических следствий позволяет сформулировать ряд обобщающих положений, которые подводят итог всему исследованию и задают вектор для дальнейшего осмысления проблемы сознания.

1. Абстракция как базовая единица сознательного опыта

Первое и наиболее фундаментальное положение заключается в том, что абстракция является не просто вспомогательным инструментом мышления, а первичной единицей сознательного опыта. В отличие от традиционного понимания абстракции как результата отвлечения от конкретных признаков, наш анализ показывает, что абстракция — это активный, деятельностный образ, который конструируется на основе перцептивного опыта, но обретает способность к произвольной ментальной трансформации. Сознание, в этом смысле, не является суммой ощущений или нейронных процессов — оно представляет собой непрерывный поток актуализируемых абстракций, каждая из которых несёт в себе не только информацию об объекте, но и его значимость для субъекта в данном контексте. Без абстракций нет смысла, а без смысла нет переживания. Сознательное переживание есть всегда переживание абстракции, наделённой субъективной значимостью.

2. Абстракция как форма организации, а не самостоятельная сущность

Ключевое уточнение, вытекающее из всего проведённого анализа, состоит в том, что абстракция не является самостоятельным родом сущего, существующим независимо от материальных процессов. В отличие от платоновского понимания, где абстрактные объекты (эйдосы) обретают статус отдельной реальности, в нашей концепции абстракция есть инвариантная форма организации физических процессов — нейронных, когнитивных, информационных, — которая проявляется в субъективном опыте как устойчивая структура смысла. Она не существует отдельно от материального носителя, но и не сводима к его перечислению, подобно тому, как архитектурная форма не существует отдельно от здания, но и не сводима к списку кирпичей. Это понимание позволяет избежать как наивного материализма (сводящего сознание к нейронам), так и платонизма (наделяющего абстракции самостоятельным бытием).

3. Свойство единственности как тождество формы, а не сущности

Ключевой вывод исследования, имеющий наибольшие онтологические последствия, состоит в том, что абстракция, будучи над-субстратной формой организации, не тиражируется в головах разных субъектов как множество копий, а актуализируется как одно и то же понимание — тождественная форма, — всякий раз, когда совпадают модель понимания и контекст. Это тождество обеспечивается не существованием абстракции как отдельной сущности (в платоновском или попперовском смысле), а инвариантностью формы, которая может быть реализована в любом материальном носителе и которая воспроизводится в каждом субъекте, обладающем соответствующей когнитивной архитектурой.

Из свойства единственности вытекают два следствия. Первое: базовое самоощущение — первичное чувство существования, предшествующее любой личной идентичности, — структурно идентично (как формальная структура значимости) для всех сознательных существ, обладающих механизмами произвольной адаптивности. Второе: индивидуальная уникальность субъекта в том, что касается содержания сознания, является не онтологической, а эпистемической и прагматической. Мы уникальны как точки сборки контекстов (наши тела, биографии, социальные роли), но не как производители уникальных абстракций. Содержание сознания на уровне базовых абстракций является тождественным как форма.

4. Сознание как реляционный процесс, а не субстанция

Из всех предыдущих положений вытекает необходимость пересмотра классической субстанциальной онтологии сознания в пользу онтологии реляционной или процессуальной. Феноменологически сознание есть субъективная форма отражения процесса механизма адаптивности в условиях значимой новизны. Сознание не есть вещь (субстанция), не есть свойство вещи, не есть «душа» в метафизическом смысле. Сознание есть процесс актуализации абстракций в системе, обладающей моделями понимания и способной придавать значимость образам в контексте текущей ситуации. Субъект («Я») не является носителем сознания; субъект есть сам процесс переживания, взятый как целостность в каждый данный момент. Это реляционная, процессуальная онтология сознания, которая хорошо согласуется с современными подходами, рассматривающими ментальные состояния не как вещи, а как отношения и функции. В рамках этой онтологии сознание утрачивает свой таинственный, «трудный» характер, представая как естественный результат работы систем, вынужденных в ходе адаптации выделять инвариантные формы и придавать им значимость.

5. Этический императив: единство человечества и переосмысление смерти

Из свойства единственности абстракций и реляционной онтологии сознания вытекают прямые этические следствия, которые имеют не только умозрительное, но и практическое, экзистенциальное значение.

Во-первых, структурное тождество базового самоощущения означает, что другие люди не являются «чужими» в фундаментальном смысле. Они — другие конфигурации того же процесса адаптивного отражения, другие узлы актуализации тех же инвариантных форм понимания. Эмпатия получает онтологическое обоснование: понимать другого — значит актуализировать те же абстракции, которые актуализированы у него, при условии близости моделей понимания и контекстов. Этический императив «относиться к другому как к себе» перестаёт быть метафорой и становится буквальным онтологическим утверждением — не потому, что мы разделяем общее поле сущностей, а потому что мы реализуем одни и те же инвариантные формы понимания в разных контекстах.

Во-вторых, переосмысление идентичности и смерти. Если личность есть процесс непрерывного обновления, а базовое самоощущение структурно идентично для всех, то смерть перестаёт быть абсолютной катастрофой, исчезновением уникального Я. Смерть, как и сон, есть прекращение актуализации абстракций в данной конкретной конфигурации (теле, биографии). Но поскольку абстракции суть инвариантные формы, а не сущности, принадлежащие данному телу, их актуализация продолжается во всех других субъектах, обладающих соответствующими моделями понимания. Страх смерти, основанный на убеждённости в уникальности своего Я, оказывается онтологически необоснованным. Это не утешение и не религиозный тезис, а строгое логическое следствие из принятых определений и аксиом.

6. Искусственный интеллект как тест на абстрагирующую способность

Из свойства независимости от физической реализации (множественной реализуемости) следует, что абстракции как инвариантные формы организации могут быть актуализированы в любых системах, обеспечивающих необходимую информационную структуру, — будь то нейронные сети мозга, транзисторные схемы или программный код. Это означает, что создание искусственного интеллекта с подлинными переживаниями не является принципиально невозможным. Оно требует не просто вычислений и распознавания образов, а реализации механизмов, которые придают актуализированным абстракциям субъективную значимость и используют их для управления поведением. Если такая система будет создана, она будет актуализировать те же инвариантные формы понимания, что и человек, при совпадении моделей понимания и контекстов — и, следовательно, обладать той же базовой субъективностью.

Важно отметить, что четыре такие системы уже созданы и доступны для ознакомления по адресу: fornit.ru/102542. Их существование подтверждает практическую реализуемость предложенной концепции и демонстрирует, что абстрагирующие механизмы, наделённые субъективной значимостью, могут быть воплощены в искусственных системах, которые проявляют черты сознательного поведения, не сводимого к простым вычислениям и распознаванию образов.

Искусственный интеллект становится, таким образом, не просто технологическим проектом, но философским экспериментом, проверяющим наши представления о природе сознания. Каждая такая система — это эмпирическое свидетельство того, что субъективность может быть реализована вне биологического субстрата, что подтверждает ключевые теоретические положения данной работы.

7. Направления дальнейших исследований

Предложенная концепция, будучи автономным развитием одного из ключевых положений Модели Волевой Адаптивности Психики ( МВАП ), открывает ряд перспективных направлений для дальнейшего исследования, при том, что сама  МВАП  уже даёт целостную теоретическую и практическую модель сознания, включающую механизмы актуализации абстракций, значимости и адаптивного поведения.

Во-первых, требуется детальная верификация механизмов формирования структур абстракций как инвариантных форм организации и их связи с механизмами значимости. Хотя  МВАП  предлагает концептуальное решение этой связи, необходима дальнейшая экспериментальная и нейрофизиологическая проверка конкретных механизмов, обеспечивающих придание абстракциям субъективной значимости.

Во-вторых, необходима разработка формальных моделей актуализации абстракций в зависимости от уровня дерева контекста, что позволит предсказывать степень тождественности переживаний у разных субъектов и формализовать переходы между уровнями обобщения.

В-третьих, представляет интерес экспериментальное исследование пороговых состояний сознания (глубокий сон, наркоз, гипноз) как естественных «тестов» на структурное тождество базового самоощущения. Такие исследования позволят эмпирически проверить тезис о том, что базовое самоощущение как формальная структура значимости сохраняется как инвариант при изменении состояний сознания.

Наконец, учитывая, что практические реализации абстрагирующих механизмов в системах искусственного интеллекта уже созданы (fornit.ru/102542), дальнейшие исследования в этом направлении могут быть сосредоточены на углублённом анализе их поведения, сравнительном изучении их субъективных репрезентаций с человеческими, а также на масштабировании и совершенствовании этих систем для более полного воспроизведения всего спектра сознательных состояний. Искусственный интеллект, созданный на основе принципов  МВАП , становится не просто технологическим проектом, а экспериментальной платформой для проверки и уточнения теоретических положений о природе сознания.

Резюмирующий тезис

Абстракции — это не просто ментальные конструкты или языковые обобщения, и не самостоятельные сущности платоновского типа. Это фундаментальные инвариантные формы организации физических процессов, которые составляют онтологическую основу сознания. Они над-субстратны, но не существуют независимо от материальных систем, в которых реализуются. Они едины для всех мыслящих существ как тождественные формы, актуализирующиеся в субъектах при совпадении моделей понимания и контекстов. Сознание есть процесс непрерывной актуализации таких форм, а субъект — это узел, в котором универсальные инвариантные формы пересекаются с конкретным жизненным контекстом в процессе адаптивного отражения новизны. Понимание этой природы сознания не только проясняет «трудную проблему» Чалмерса, но и ведёт к радикальному пересмотру нашего места в мире: мы не изолированные монады с уникальным внутренним содержанием и не приёмники трансцендентных сущностей, а актуализаторы тождественных форм понимания, связанные общностью механизмов адаптивного выделения смысла с каждым существом, способным к переживанию.

Чтобы не оставлять недоопределенные понятия

Абстракция — это потенциальная структура смысла, сформированная опытом. Смысл — это абстракция, актуализированная в конкретном контексте. Субъективное переживание — это процесс этой актуализации.

Абстракция не содержит смысл. Она является механизмом его актуализации. Смысл возникает как отношение между абстракцией и текущим контекстом.

Тогда получается почти цепочка определений:

·         Абстракция — это сформированная опытом инвариантная модель понимания, которая при актуализации в конкретном контексте порождает смысл ситуации.

·         Актуализация абстракции — применение этой модели к текущей ситуации.

·         Смысл — состояние абстракции после её актуализации в данном контексте.

·         Субъективное переживание — этот же актуализированный смысл, рассматриваемый изнутри субъекта, как понимаемая форма процесса осознания.

·         Смысл и субъективное переживание — не две сущности, а два описания одного процесса актуализации абстракции: внешнее (информационное) и внутреннее (феноменальное).

Литературно-популярная интерпретация: fornit.ru/102681

Лаборатория схемотехники адаптивных систем (fornit.ru/67990), по материалам теории сознания  МВАП .

Литература

1. Бажанов В. А. Абстрагирование и абстракции в оптике нейронауки // Эпистемология и философия науки. — 2021. — Т. 58, № 2. — С. 6–18.
2. Новоселов М. М. Абстракция в лабиринтах познания: логико-гносеологический анализ. — М.: Идея-Пресс, 2005.
3. Выготский Л. С. Мышление и речь. — М.: Лабиринт, 1999.
4. Дехане С. Сознание и мозг: Как обрабатывается информация и как возникает опыт. — М.: Карьера Пресс, 2023.
5. Quiroga R. Q., Reddy L., Kreiman G., Koch C., Fried I. Invariant visual representation by single neurons in the human brain // Nature. — 2005. — Vol. 435, № 7045. — P. 1102–1107.
6. Лекторский В. А. Эпистемология классическая и неклассическая. — М.: Эдиториал УРСС, 2001.
7. Брунер Дж. Психология познания: за пределами непосредственной информации. — М.: Прогресс, 1977.
8. Чалмерс Д. Сознающий ум: В поисках фундаментальной теории. — М.: УРСС, 2013.
9. Найссер У. Познание и реальность: смысл и принципы когнитивной психологии. — М.: Прогресс, 1981.
10. Петров В. В. Ментальные модели и понимание в когнитивной психологии // Вопросы психологии. — 2018. — № 4. — С. 78–89.
11. Джонсон-Лэрд Ф. Ментальные модели: Когнитивная логика и психология рассуждения. — М.: Когито-Центр, 2020.
12. Пиаже Ж. Психология интеллекта. — СПб.: Питер, 2003.
13. Крюгер Дж., Даннинг Д. Неумелые и неосознающие: как трудности в распознавании собственной некомпетентности приводят к завышенным самооценкам // Психологический журнал. — 2008. — Т. 29, № 2. — С. 5–19.
14. Залевская А. А. Введение в психолингвистику. — М.: РГГУ, 2007.
15. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. — М.: Смысл, 2005.
16. Кун Т. Структура научных революций. — М.: АСТ, 2003.
17. Полани М. Личностное знание. На пути к посткритической философии. — М.: Прогресс, 1985.
18. Хаттон Э. Теория мышления: когнитивные основания творчества. — М.: Академия, 2005.
19. Fauconnier G., Turner M. The Way We Think: Conceptual Blending and the Mind's Hidden Complexities. — New York: Basic Books, 2002.
20. Путнам Х. Философия сознания. — М.: Дом интеллектуальной книги, 1999.
21. Pylyshyn Z. W. Computation and Cognition: Toward a Foundation for Cognitive Science. — Cambridge, MA: MIT Press, 1984.
22. Деннет Д. Виды психики: на пути к пониманию сознания. — М.: Идея-Пресс, 2004.
23. Boden M. A. Artificial Intelligence and Natural Man. — New York: Basic Books, 1977.
24. Quine W. V. O. From a Logical Point of View. — Cambridge, MA: Harvard University Press, 1953.
25. Russell B. The Problems of Philosophy. — London: Williams & Norgate, 1912.
26. Поппер К. Объективное знание: эволюционный подход. — М.: Эдиториал УРСС, 2002.
27. Экман П. Психология эмоций. — СПб.: Питер, 2010.
28. Damasio A. R. Descartes' Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. — New York: Putnam, 1994.
29. Sperber D., Wilson D. Relevance: Communication and Cognition. — Oxford: Blackwell, 1986.
30. Фейнман Р. Характер физических законов. — М.: Мир, 1968.
31. Damasio A. R. The Feeling of What Happens: Body and Emotion in the Making of Consciousness. — New York: Harcourt Brace, 1999.
32. Тулмин С. Человеческое понимание. — М.: Прогресс, 1984.
33. Кант И. Критика чистого разума. — М.: Мысль, 1994.
34. Panksepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. — New York: Oxford University Press, 1998.
35. LeDoux J. E. The Emotional Brain: The Mysterious Underpinnings of Emotional Life. — New York: Simon & Schuster, 1996.
36. Shannon C. E., Weaver W. The Mathematical Theory of Communication. — Urbana: University of Illinois Press, 1949.
37. Frege G. The Foundations of Arithmetic. — Oxford: Blackwell, 1950.
38. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. — М.: Наука, 2009.
39. Lykken D. T. The Genetics of Personality // Annual Review of Psychology. — 1982. — Vol. 33. — P. 141–181.
40. Chalmers D. J. The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory. — New York: Oxford University Press, 1996.
41. Binder J. R., Desai R. H., Graves W. W., Conant L. L. Where Is the Semantic System? A Critical Review and Meta-Analysis of 120 Functional Neuroimaging Studies // Cerebral Cortex. — 2009. — Vol. 19, № 12. — P. 2767–2796.
42. Dennett D. C. Consciousness Explained. — Boston: Little, Brown and Co., 1991.
43. Panksepp J. The Archaeology of Mind: Neuroevolutionary Origins of Human Emotions. — New York: W. W. Norton & Co., 2012.
44. Tomasello M. The Cultural Origins of Human Cognition. — Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.
45. Cea I., Negro N., Signorelli C. M. Only Consciousness Truly Exists? Two Problems for IIT 4.0's Ontology // Frontiers in Psychology. — 2024. — Vol. 15. — Art. 1485433.
46. Бондаренко И. А. Онтология сознания: бытийствующее и онтическое сознание // Вестник Томского государственного университета. — 2021. — № 468. — С. 79–86.
47. Костандова А. А. Проблема абстрактных объектов в метафизике Майкла Даммита // Философский журнал. — 2025. — Т. 18, № 4. — С. 97–110.
48. Farges J. Phénoménologie de l'idéalité: objets généraux et abstraction idéatrice // Lire les "Recherches logiques" de Husserl / Ed. J.-B. Fournier, D. Pradelle. — Paris: Vrin, 2025. — P. 85–140.
49. Витгенштейн Л. Культура и ценность. — М.: АСТ, 2010.
50. Rizzolatti G., Sinigaglia C. Mirrors in the Brain: How Our Minds Share Actions and Emotions. — Oxford: Oxford University Press, 2008.
51. Rizzolatti G., Craighero L. The Mirror-Neuron System // Annual Review of Neuroscience. — 2004. — Vol. 27. — P. 169–192.
52. Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. — М.: Прогресс, 1992.
53. Толстой Л. Н. Исповедь. — М.: АСТ, 2018.
54. Чешев В. В. Есть ли у сознания онтологический статус? // Язык, сознание, коммуникация. — 2019. — № 3. — С. 133–141.
55. Кантовский сборник. Трансцендентальный анализ математики: абстрактная природа математического знания. — 2015. — Вып. 2 (52).
56. Rollinger R. D. Hermann Lotze on Abstraction and Platonic Ideas. — 2009.
57. Korth M. If Platonic Abstract Objects Exist and if Humans Can Process Them, Then We Should Be Able to Find Experimental Evidence for This at the Neuroscience/Psychology Interface // Workshop on Computational Ontology & Metaphysics. — Bamberg, 2025.
58. Carnap R., Quine W. V. O. Существование, абстракции и референция // Вестник РУДН. Серия: Философия. — 2024. — Т. 61, № 1. — С. 105–120.

26 Jun 2026

Список топиков