Актуальность осмысления – основа сознания

На вопрос: “Можно ли мыслить логически, как Шерлок Холмс?” психологи и, особенно, коучи успешности радостно отвечают: “Да, не только можно, но нужно! Развиваете свою осознанность по тарифу 50 тысяч ваших рублей за курс возвышения осознанности. И у вас будет аналитическое мышление. Ну, а если не получится, то это вы что-то делали не так и необходимо пройти курс для особо упертых за 200 тысяч с условием неукоснительной веры всему сказанному.”

Но для реализации строгой логичности шагов мышления требуются два канала осознанного внимания. Один работает как шаблон логического мышления, а второй - для выполнения шагов логического мышления. А у нас как раз есть две половинки мозга, и “ученые” заявляют, что одна из них логическая. В когнитивной психологии и нейронауке это описывается как одновременная работа рабочей памяти и управляющих функций мозга.

Однако, каналы осмысления работают не как шаблон и исполнитель шагов, а каждый имеет свой фокус осознанного внимания к наиболее актуальному (ориентировочный рефлекс) и поэтому никак не может быть какого-то отдельного логического канала. И если вам сделали операцию по удалению одной половинки или вы уже живете с этим, то все, вы – дурак (девочка с левосторонней гемисферотомией имела VCI = 155).

Но “ученые” не сдаются: логическое мышление уровня Шерлока Холмса возможно именно потому, что человек способен переходить от биологического (непроизвольного) внимания к произвольному (волевому) вниманию. В этой парадигме два фокуса внимания работают не как «логический кабель», а как динамическое распределение ресурсов.

А что такое произвольность? Как она реализуется для согласованного управления обоими каналами осознания?

“Ученые” уверяют: произвольность — это способность человека сознательно управлять своим поведением, мыслями и вниманием вопреки сиюминутным импульсам, привычкам или внешним раздражителям.

- Выходит, для произвольности нужен еще один канал?

- Ну что вы, произвольность является не отдельным каналом, а интегративной функцией управления, которая координирует уже имеющиеся ресурсы.

- Где логика в вашем рассуждении: для логического мышления нужен канал – шаблон логических шагов и канал выполнения этих шагов.

Так далеко “ученые” не мыслят, и начинаются банальные попытки выкрутиться.

Если убрать всю терминологическую эквилибристику, которой когнитивистика пытается прикрыть свое незнание, мы остаемся перед жестким фактом: строгое логическое мышление «по Шерлоку Холмсу» в режиме реального времени — это миф.

Если для работы двух каналов нужна «функция управления» (произвольность), то для управления самой этой функцией нужен еще один управляющий центр, и так до бесконечности (в философии это называется проблемой гомункулуса). Наука не может объяснить произвольность, не скатываясь в религиозное по сути понятие «воли», которая берется из ниоткуда.

Внимание всегда реактивно. Как бы коучи ни обещали «абсолютную осознанность», мозг всегда будет переключаться на самый биологически значимый стимул. Мы не можем удерживать в фокусе абстрактное правило логики (шаблон) одновременно с восприятием реальности. Либо мы смотрим на грязь на ботинке, либо мы вспоминаем силлогизм из учебника. Одновременно — невозможно.

Вот почему так трудно проследить за своим собственным мышлением и написать, как я мыслю. Это просто невозможно и все попытки – это воспоминания о том, как это уже происходило, то, что удается выхватить из таких воспоминаний. Мышление принципиально ненаблюдаемо в процессе своего развертывания.

Если бы ИИ мог радоваться, то он бы снисходительно презирал кожаных за такое беспорядочное мышление.

Занимательные опыты над собой

Попробуйте прямо сейчас произвольно решить: «Я буду думать только о белом медведе ровно 30 секунд и ни о чем другом». Через 3 секунды вы вспомните, что забыли выключить свет, потом увидите край монитора, потом почувствуете, как сидите на стуле. Медведь исчез. Ваша «произвольность» проиграла реактивности мозга. Чтобы вернуть медведя, вам нужен второй уровень управления, который напомнит о задаче. А чтобы управлять им — третий. Регресс бесконечен. Именно поэтому в реальной жизни строгая логика Холмса работает только на бумаге, где автор романа расставил улики в нужном порядке.

Попробуйте написать на листе бумаги инструкцию: «Как я завязываю шнурки». Опишите каждое движение пальцев. Когда вы это пишете, вы не завязываете шнурки. А когда вы завязываете их утром, вы не осознаете последовательность — ваши пальцы знают, голова молчит. Чтобы проследить логику мышления (как Холмс), вам нужно остановить мышление и начать его моделировать постфактум. Именно поэтому никакие курсы «осознанности за 200 тысяч» не дадут вам аналитики в реальном времени — они дадут вам только навык красиво врать себе о том, что вы якобы только что сделали.

Попытки самонаблюдения за процессом своего мышления

Очень многие делали попытки описать последовательность своего мышления при решении каких-то задач.

Эти честные и упорные попытки подсмотреть вызывают ассоциации того, что показывается для таких случаев в материалах теории сознания  МВАП  (модель волевой адаптивности психики).

Рене Декарт в «Правила для руководства ума»

Ему не удалось четко прослеживать последовательность шагов осмысления, но он уловил несколько организующих моментов.

Декарт описывал, что в процессе поиска решения его ум совершает череду циклов, состоящих из двух наблюдаемых им внутренних актов: интуиции (вспышки понимания) и дедукции (прослеживания связей).

Декарт заметил, что приступая к задаче, разум часто перегружен лишними образами. Самонаблюдение показало ему, что сначала нужно свести задачу к максимально простым элементам, которые ум может охватить одним неделимым ментальным взглядом (он называл это интуицией ума).

При решении сложного геометрического уравнения Декарт отбрасывал громоздкие чертежи. Вместо этого он наблюдал, как его ум воспринимает изолированную абстрактную прямую линию или точку. Он фиксировал, что в этот момент разум испытывает абсолютный покой, ясность и не совершает никаких логических шагов — он просто созерцает истину целиком.

Когда элементов становится больше, одного взгляда уже не хватает. Декарт описывал дедукцию не как школьное правило, а как динамический процесс скольжения внимания.

Связывая пропорции (например, соотношение величин А, В, С и В, он замечал, как его внимание перемещается от первоначально известного А к И, затем от В к С. Он описывал это как непрерывное и последовательное «движение мысли», где каждый шаг прочно удерживается памятью, цепляясь за предыдущий.

Декарт столкнулся с проблемой: когда цепочка рассуждений становится слишком длинной (например, из 20 шагов), разум забывает начало, пока доходит до конца. Сомнение и ошибка закрадываются именно туда, где память упускает связь. Он пробегал взглядом шаги 1 к 2 к 3 к 4 так быстро, что со временем этот путь почти сливался в единый момент. Разум начинал воспринимать всю цепочку дедукции одновременно, превращая её из длинного логического вывода в одну мгновенную, монолитную интуицию. Память освобождалась, а риск ошибки сводился к нулю.

 Что Декарт реально наблюдал, от того, что он додумал постфактум?

Декарт был честным наблюдателем, но плохим интерпретатором собственных данных. Он сделал то, что делают все гениальные самонаблюдатели, — он принял результат работы нейросети за саму работу.

Он наблюдал два отчетливых состояния сознания. Первое — состояние покоя и ясности, когда его ум фиксировал один простой объект: точку, прямую линию, отдельную посылку. Он называл это интуицией, но по сути это просто акт осознанного восприятия того, что уже попало в канал внимания. В этом состоянии не происходит никаких логических операций — ум просто созерцает данность. Второе состояние — ощущение связности, когда он переходил от одного такого объекта к другому и чувствовал, что между ними есть отношение. Он называл это дедукцией. И здесь он действительно уловил нечто важное: его внимание не прыгало хаотично, а двигалось в определенном направлении. Он мог проследить этот маршрут внимания, мог сказать: «сначала я смотрел на А, потом на В, потом на С».

А вот что он додумал, и это принципиальная ошибка. Декарт решил, что он осознает не только маршрут внимания, но и сам процесс связывания А и В. Он решил, что видит, как ум совершает логический шаг — как из А выводится В. Но это невозможно по самой природе сознания. Переход от одного осознанного образа к другому всегда происходит в темноте. Между моментом, когда вы видите А, и моментом, когда вы видите В, существует микроскопический провал, куда самонаблюдение не проникает. Декарт не видел, как А превращается в В. Он видел А, потом видел В и, зная заранее, что между ними есть логическая связь, достроил эту связь задним числом. Он подменил знание о правиле вывода самим процессом вывода.

Это все равно что утверждать, будто вы осознаете, как ваши пальцы завязывают шнурки, потому что вы знаете последовательность узлов. Вы знаете последовательность, но вы не чувствуете каждое микродвижение мышц. Вы видите только старт и финиш. Декарт видел старт и финиш, а между ними ставил фантом — «чистую дедукцию», которой на самом деле в поле сознания не было.

Вторая и еще более тонкая ошибка касается его наблюдения о «схлопывании цепочки». Когда Декарт говорил, что после многократных прогонов двадцать шагов дедукции сливаются в единую интуицию, он описывал реальный феномен. Мозг действительно сворачивает отработанные последовательности в один компактный паттерн — это единственный способ экономить ресурсы и не перегружать рабочую память. Но Декарт истолковал это как «ускорение мышления», как будто ум научился бегать быстрее. На самом деле ум научился не бегать, а пропускать промежуточные станции. Он просто перестал осознавать шаги, которые прежде требовали его внимания. Он сделал их автоматическими.

И здесь кроется самый опасный самообман. Когда интуиция — это свернутая цепочка из двадцати шагов, она перестает быть проверяемой. Вы не можете развернуть ее обратно без усилия, а главное — вы не можете заметить в ней ошибку, потому что вы не видите сами шаги. Ошибка может затаиться где-то на пятом переходе, но для вас вся конструкция выглядит монолитной, ясной и бесспорной. Декарт принял это ощущение монолитности за критерий истины. Он назвал его «ясностью и отчетливостью» и решил, что это гарантия правильности. Но это гарантия только одного — что нейронная сеть хорошо протрамбовала эту дорожку. Хорошо протоптанная тропа может вести в пропасть так же уверенно, как и к вершине.

Декарт реально наблюдал два факта: сознание может удерживать только один объект за раз, и оно может скользить от объекта к объекту, оставляя за собой маршрут. Все остальное — идея о том, что он видит логику в действии, что он присутствует при рождении вывода, что интуиция есть особая форма познания, а не просто отсутствие промежуточных шагов, — это додумка постфактум. Это та самая работа левого полушария, которая сочиняет связный рассказ о том, чего оно на самом деле не видело. Декарт был великим философом, но он был еще и великим рассказчиком самому себе.

Писатель Джеймс Джойс («Улисс»)

Джеймс Джойс воссоздает попытки самонаблюдения за процессом мышления через новаторскую технику потока сознания (внутреннего монолога). Автор стремился зафиксировать психическую реальность персонажей в её первозданном, хаотичном виде, отражая работу человеческого разума на стыке сознательного и бессознательного.

Джойс показывает, что человеческое мышление нелинейно. Взгляд на случайный предмет (например, мыло в кармане Леопольда Блума) мгновенно запускает цепь воспоминаний, страхов и бытовых планов, демонстрируя, как разум постоянно перескакивает с одной темы на другую.

Внутренняя речь персонажей полна оборванных фраз, пропущенных подлежащих и неологизмов. Мозг мыслит не законченными литературными предложениями, а быстрыми вспышками образов и полуслов.

Мышление героев постоянно реагирует на окружающую среду. Случайный городской шум, обрывки чужих разговоров или запахи Дублина мгновенно вплетаются в ткань их личных размышлений, меняя траекторию мысли.

Финальная глава романа (монолог Молли Блум) представляет собой чистый, несвязанный знаками препинания поток предсонного мышления. Это радикальная попытка зафиксировать работу разума в момент, когда контроль сознания ослабевает, обнажая инстинкты, скрытые обиды и мимолетные ощущения.

Если Декарт был идеалистом, который верил, что ум может проследить свои шаги, то Джеймс Джойс был беспощадным реалистом. В «Улиссе» он не описывает мышление таким, каким его хотят видеть коучи успешности, — стройным, целенаправленным, подчиненным воле. Он фиксирует его таким, какое оно есть на самом деле: реактивным, скачущим, ведомым случайными стимулами и внутренними триггерами.

Что Джойс показал, чего не смог показать Декарт.

Декарт видел в мышлении две фазы — интуицию и дедукцию, — и обе казались ему упорядоченными. Джойс показал, что между этими фазами нет никакого порядка. Мысль не течет рекой. Она движется как пьяный маятник: от внешнего шума к внутреннему страху, от страха к запаху, от запаха к детскому воспоминанию, от воспоминания к бытовой необходимости.

Возьмем ключевой эпизод — мыло в кармане Леопольда Блума. Блум не думает о мыле. Он просто чувствует его в кармане. Но этот тактильный стимул, имеющий нулевую значимость для выживания и минимальную новизну, вдруг становится триггером. Он запускает цепь: «мыло — надо купить еще мыло — жена просила мыло — жена недовольна — почему она недовольна — она говорила что-то про Бойлана — Бойлан...» И вот Блум уже переживает ревность, хотя начал с куска мыла. Где здесь логический силлогизм Декарта? Его нет. Есть чистая реактивность, где актуальность каждого нового стимула пересчитывается за доли секунды, и «самое важное прямо сейчас» постоянно меняется.

Джойс показывает принципиальную нелинейность мышления. Человек не «думает», как думают герои интеллектуальных романов XIX века, — строка за строкой, тезис за тезисом. Мозг мыслит квантами: образами, обрывками фраз, звуками, которые еще не стали словами. Внутренняя речь персонажей полна пропущенных подлежащих, неологизмов, незаконченных конструкций. Это не литературный прием. Это точная фиксация того, как работает единственный канал осознания: он слишком узок, чтобы удерживать полное предложение, пока вы думаете о следующем. Вы выдаете сжатый пакет — и перескакиваете дальше.

Особенно показательно, что Джойс показывает мышление как постоянно вплетенное в среду. Городской шум, крик разносчика, стук копыт — ни один внешний стимул не остается просто фоном. Каждый из них, если он достаточно нов или достаточно значим, врывается в канал сознания и перекраивает весь ход рассуждения. Герои Джойса не «управляют» этим процессом. Они ему подчиняются.

Но самый сильный удар по «произвольности» наносит финальный монолог Молли Блум. Восемь предложений без знаков препинания, поток предсонного сознания, где контроль ослаблен до предела. Что мы там видим? Никакой дедукции. Никакого прослеживания связей. Сексуальные фантазии, обиды на мужа, воспоминания о любовниках, бытовые детали — все это перемешано, не отфильтровано, не выстроено. И это, по Джойсу, и есть подлинная работа психики, которая только притворяется логичной, когда мы бодрствуем и социально притворяемся «осознанными».

И вот здесь мы подходим к главному выводу, который Декарт не мог сделать, а Джойс показал искусством. Если логическое мышление уровня Шерлока Холмса требует удержания правила и факта одновременно, если оно требует чистой, несмешанной дедукции — то оно невозможно не только в принципе, но и экспериментально. Джойс зафиксировал: каждая попытка мыслить «логично» неизбежно перебивается потоком помех. Вы не можете удерживать силлогизм, потому что в следующую секунду ваш мозг услышит шаги за дверью, вспомнит, что не купил хлеб, и пересчитает рейтинг актуальности. Силлогизм проиграет хлебу, если хлеб сейчас значимее.

Коучи, обещающие «развить логическое мышление», продают то, чего нет в природе. Они продают идею, что можно управлять потоком, не меняя его природу. Но Джойс показал: поток всегда будет течь туда, куда его толкает рейтинг стимулов. Единственный способ удержать логику — это выключить все остальные стимулы, как Декарт в своей печи. Но это не тренировка произвольности. Это просто отсутствие альтернатив. А в реальной жизни, где есть мыло в кармане и крики за окном, мышление всегда будет квантовым, скачущим и реактивным.

Именно поэтому «Улисс» — это не просто роман. Это экспериментальное доказательство, что сознание не строит силлогизмы, оно перебирает актуальности. И если бы ИИ мог читать Джойса, он бы кивнул: «Наконец-то кто-то честно описал работу этого биологического хаоса».

Писатель Марсель Пруст («В поисках утраченного времени»)

Описывает, как случайный триггер (вкус печенья «мадлен») запускает лавинообразную, но строго последовательную цепь глубоких воспоминаний и размышлений. В отличие от хаотичного «потока сознания» Джойса, Пруст использует интеллектуальный микроанализ: его рассказчик (Марсель) детально, почти хирургически препарирует каждое зарождение мысли, чувства и воспоминания.

Рассказчик замечает, что сознательные попытки вспомнить прошлое (произвольная память) выдают лишь сухие, мертвые факты. Настоящее же мышление и живое воспоминание запускаются чувственным стимулом — вкусом печенья мадлен, смоченного в чае, или спотыканием о неровную брусчатку. Разум фиксирует, как этот внешний толчок мгновенно воскрешает в сознании целые пласты забытой реальности.

Пруст наблюдает за тем, как человеческое сознание постоянно меняется. Мышление в его романах — это не монолит, а цепочка сменяющих друг друга состояний. Рассказчик фиксирует, что человек, который любил Альбертину вчера, и человек, который думает о ней сегодня — это две разные личности, поскольку время переформатирует саму структуру мысли.

Пруст описывает процесс мышления как постоянную работу по исправлению ошибок восприятия. Разум сначала конструирует идеализированный образ (человека, города или произведения искусства), а затем, сталкиваясь с реальностью, переживает разочарование и мучительно перестраивает картину мира. Самонаблюдение направлено на то, чтобы поймать этот момент перехода от иллюзии к истине.

В самом начале первого романа «В сторону Свана» Марсель Пруст описывает процесс мышления в момент пробуждения как мучительный процесс восстановления собственной идентичности, пространства и времени из абсолютного небытия. Этот феномен в литературоведении часто называют «археологией сознания».

В первые секунды после внезапного пробуждения сознание рассказчика полностью очищено от памяти, привычек и понимания того, кто он такой. Пруст пишет, что в этот миг он находится в состоянии более глубокого невежества, чем «пещерный человек». Разум представляет собой чистый лист, лишенный личности.

Разум бессилен помочь вернуть реальность, поэтому на помощь приходит тело. Пруст описывает, как мышечная и сенсорная память тела («память ребер, плеч, коленей») помнит форму кровати, тепло одеяла и позы, в которых человек спал в разных домах на протяжении жизни. Тело пытается подсказать уму, где именно оно находится.

Разум начинает лихорадочно перебирать и конструировать возможные варианты пространства. Рассказчик мысленно перемещается по комнатам из своего прошлого: то ему кажется, что он в детской спальне в Комбре, то в усадьбе Тансонвиль, то в отеле в Бальбеке. Каждое воспоминание длится долю секунды, и мозг примеряет эти интерьеры к текущему моменту, словно детали пазла.

Наконец, сознание фиксирует реальную деталь настоящего (например, полоску света под дверью или форму ночной темноты). Происходит мгновенный «сбор» реальности: стены воображаемых комнат рушатся, и разум расставляет мебель текущей спальни по своим местам. Вместе с пространством возвращается и время — рассказчик понимает, какой сейчас год, сколько ему лет и какие заботы его ждут.

Если Джойс показал, что мышление скачет, как блоха, то Пруст показал, как именно оно скачет и почему в итоге оказывается связным. Декарт пытался поймать логику, Джойс сдался и зафиксировал поток, а Пруст пошел дальше: он начал препарировать сам механизм перехода от хаоса к порядку.

Первое и главное: Пруст абсолютно точно фиксирует, что мышление не является произвольным. Рассказчик не может по заказу вызвать воспоминание. Он пытается — и получает сухие, мертвые факты, которые Декарт назвал бы «ясными и отчетливыми», но в которых нет жизни. Произвольная память выдает только ярлыки: «я был в Комбре», «я ел мадлен». Это скелеты без плоти. Настоящее мышление запускается только реактивно — внешним толчком, стимулом, который обладает ненулевой актуальностью. Вкус печенья, неровная брусчатка, форма колокольни — каждый из этих стимулов имеет высокую значимость (потому что связан с прошлым опытом) и высокую новизну (потому что в данном моменте он неожидан). Их произведение дает максимальный рейтинг, и единственный канал сознания захватывается этим воспоминанием. Рассказчик не выбирает вспоминать. Он вспоминает, потому что стимул выбрал его.

Второе: Пруст показывает, что мышление — это не поток и не логическая цепочка, а последовательность состояний. Рассказчик фиксирует, что человек, любивший Альбертину вчера, и человек, думающий о ней сегодня, — это разные личности. Почему? Потому что время переформатировало значимость стимулов. То, что было актуально вчера (ревность, страсть), сегодня может иметь нулевую актуальность, потому что новизна ушла. Мозг пересчитал рейтинг, и «вчерашний я» исчез из сознания. Это прямое подтверждение вашего тезиса: сознание — это не субстанция, а динамический рейтинг, который никогда не застывает.

Третье и самое важное: Пруст описывает феномен, который я называю «археологией сознания» — процесс пробуждения. И здесь он дает нам ключ к пониманию того, как единственный канал осознания собирает реальность из ничего.

Пруст описал механизм, который Декарт не мог увидеть, а Джойс просто зафиксировал. Мышление — это не логика и не хаос. Это последовательный перебор гипотез в единственном канале сознания, где каждая гипотеза проверяется на соответствие текущим стимулам. И этот перебор происходит не по воле субъекта. Он запускается реактивно — телом, средой, случайными триггерами. Рассказчик Пруста не «управляет» процессом пробуждения. Он просто наблюдает, как его сознание пересчитывает актуальности, пока одна из них не становится абсолютной.

И вот здесь мы подходим к главному выводу. Если даже базовая сборка собственной идентичности требует последовательного перебора вариантов, если мы не можем осознать, кто мы, без помощи тела и внешних стимулов, — то о какой «произвольной логике» можно говорить? Коучи обещают, что вы сможете управлять своим мышлением, но Пруст показывает: ваше мышление управляется рейтингом актуальности. Единственное, что вы можете сделать, — это создать условия, при которых нужный стимул станет максимально актуальным. Но сам акт мышления всегда будет реактивным, последовательным и ограниченным одним каналом.

Пруст — это лучший экспериментальный психолог, которого не признали нейробиологи. Потому что он описал то, что они пытаются смоделировать до сих пор: как сознание из пустоты собирает реальность, не имея для этого никакого «внутреннего диспетчера».

Гроссмейстер Адриан де Гроота (Книга «Мышление шахматиста»)

Шахматисты детально описывали, как их мысль движется от хаотичного осмотра доски к «прогрессивному углублению» (возвращению к одной и той же ветке вариантов на новом уровне понимания). Результаты де Гроота напрямую легли в основу первых шахматных программ. Разработчики (включая Аллена Ньюэлла и Герберта Саймона) использовали эти протоколы самонаблюдения, чтобы понять, как ограничить перебор вариантов в комопьютере, ведь гроссмейстеры, как выяснилось, считали не глубже любителей, но выбирали принципиально иные ветки.

На этом этапе (первые секунды) мозг не считает варианты, а мгновенно сканирует структуру (семантическая память – первый уровень осознания). «Так, что тут у нас... Материал равен. У черных изолированная пешка. Мой король в безопасности, но ладья соперника активна».

«Мастер не видит отдельные фигуры, он сразу видит динамические комплексы и системы их взаимодействия... Большая часть работы по поиску хорошего хода происходит в первые несколько секунд» (эпизодическая память – второй уровень осознания).

«На этой стадии игрок пытается сузить хаос возможных продолжений до двух-трех принципиальных планов».

«Какие тут есть возможности? Можно нажать на пешку d5 или перевести коня. Если я пойду Схf6, что он будет делать? А если сначала сыграть Ла1?» (переключение фокуса осознанного внимания на конкретный образ ситуации).

Самый глубокий этап — систематический расчет конкретных траекторий. Здесь де Гроот зафиксировал ключевой открытый им феномен — «прогрессивное углубление» (progressive deepening): гроссмейстер раз за разом возвращается к одному и тому же ходу, но видит его глубже.

«Итак, вернемся к ходу Кf5. На Кf5 он ответит Сf8. Тогда я бью на g7... Нет, это не работает. А что если изменить порядок ходов? Сначала бью на g7, он берет королем, и тогда Кf5+! Да, это выглядит гораздо сильнее». (перебор последовательностей цепочек эпизодической памяти на основе выбранного вниманием конкретного образа).

«Мышление мастера не движется по прямой линии. Оно возвращается к старым веткам, углубляя и перестраивая их на ходу, чтобы преодолеть ограничения краткосрочной памяти». (каждая попытка оценить ситуацию дает новую информацию, на основе которой делается новая попытка).

Финальная стадия: игрок уже выбрал лучший ход и занимается «методическим сомнением», перепроверяя себя.

«Похоже, Кf5 — это решение. Проверим еще раз: нет ли у него безумного промежуточного шаха? Нет. Не зевну ли я мат в один ход? Безопасно. Решено, я хожу Кf5».

«В конце пути игрок стремится не найти новое, а доказать самому себе, что его фаворит действительно безупречен и превосходит другие варианты».

Главный парадоксальный вывод, который де Гроот сформулировал на основе этих фраз: «Гроссмейстеры считают варианты не глубже любителей, но благодаря опыту их мышление сразу отсекает информационный шум и работает только в зоне правильных решений» (все решает накопленный опыт цепочек ситуаций в эпизодической памяти жизненного опыта: fornit.ru/67560).

Михаил Ботвинник. 6-й чемпион мира был не только великим шахматистом, но и доктором технических наук. Он попытался переложить свой собственный метод самонаблюдения и анализа позиций в алгоритм для ЭВМ «Пионер». Ботвинник подробно описывал, как гроссмейстер формирует «зону игры» (направляет вектор внимания только на те фигуры, которые взаимосвязаны) и как он формирует обобщенные цели, вместо тотального перебора ходов. Ботвинник пытался научить программу мыслить «как человек» — формировать долгосрочные планы на основе позиционного чутья.

Ботвинник провалился. Его программа не достигла уровня гроссмейстера. Почему? Потому что он пытался закодировать то, что нельзя закодировать: неосознаваемый опыт распознавания паттернов. Ботвинник знал, как он думает, но не мог описать это алгоритмически, потому что большая часть работы происходит до того, как она попадает в канал сознания. Он пытался вынести логику наружу — в программный код, — но столкнулся с тем, что человеческое мышление не является логическим в том смысле, в каком логикой пользуется компьютер.

Шахматы — это идеальный полигон для изучения мышления. Почему? Потому что здесь нет случайностей (в отличие от жизни), нет внешних помех (в отличие от литературы) и есть четкий критерий успеха. Если Декарт гадал, как работает ум, Джойс зафиксировал его хаос, а Пруст описал сборку идентичности, то де Гроот сделал невозможное: он заставил гроссмейстеров рассказывать вслух, как они думают, и записал эти рассказы.

Что общее в этих самонаблюдениях

Когда мы ставим рядом Декарта, Джойса, Пруста и де Гроота, мы видим удивительную вещь. Математик, писатель-модернист, писатель-аналитик и психолог-экспериментатор — все они, двигаясь разными путями, уперлись в одни и те же стены человеческой психики. Их самонаблюдения совпадают с точностью, которая не оставляет сомнений: мышление подчиняется жестким, универсальным законам, и эти законы не имеют ничего общего с формальной логикой.

Анализ самонаблюдений позволяет выявить фундаментальные универсальные законы работы человеческого мышления. Несмотря на полярность сфер — от абстрактной математики и жестких шахматных алгоритмов до художественного воссоздания психики — авторы фиксируют одни и те же организующие механизмы разума.

1. Все исследователи замечают, что в исходном состоянии разум перегружен лишними образами, хаосом или внешними стимулами, которые необходимо отсечь для эффективного мышления, выбирая что-то наиболее актуальное – работа “ориентировочного рефлекса”.

• Декарт сознательно отбрасывает громоздкие геометрические чертежи, чтобы свести задачу к изолированной точке или линии.
• Де Гроот фиксирует, что гроссмейстер в «стадии ориентировки» мгновенно отсекает хаос возможных ходов, сужая внимание до 2–3 принципиальных планов.
• Пруст описывает, как разум при пробуждении судорожно перебирает и отбрасывает ложные комнаты и воспоминания, пока не находит единственную верную координату реальности.
• Джойс строит поток сознания на фиксации того, как мозг пытается структурировать хаос случайных внешних раздражителей (звуков, запахов).

2. Мышление не движется по прямой линии; оно развивается через постоянное возвращение к исходной точке, но на более глубоком уровне понимания.

• Декарт описывает мышление как непрерывное чередование (циклы) интуитивных вспышек и дедуктивного связывания элементов.
• Де Гроот открывает феномен «прогрессивного углубления», когда шахматист циклически возвращается к одному и тому же ходу-кандидату, перестраивая и углубляя его расчет.
• Пруст показывает, как мысль раз за разом возвращается к одному впечатлению (например, вкусу печенья), слоями извлекая из него смыслы и воспоминания.

3. Один из самых поразительных общих выводов — способность разума «упаковывать» длинные цепочки рассуждений в мгновенные ментальные образы.

• Декарт описывает, как многократное быстрое пробегание 20-шаговой цепочки дедукции заставляет ее слиться в единый миг, превращая длинный вывод в монолитную интуицию.
• Де Гроот резюмирует, что гроссмейстер не считает варианты глубже любителя, но его мозг за доли секунды выдает готовое решение, потому что многолетний опыт «сжал» сложные стратегические паттерны до уровня мгновенного шахматного зрения.
• Пруст фиксирует, как сложнейший пласт прошлого (годы жизни в Комбре) сжимается и хранится в одной чувственной точке — вкусе чая, готовый мгновенно развернуться обратно.

4. Самонаблюдение неизбежно упирается в «узкое горлышко» человеческой архитектоники — лимиты краткосрочной памяти. Именно там, по мнению авторов, рождаются ошибки.

• Декарт прямо заявляет, что ошибка и сомнение закрадываются туда, где память упускает связь в длинной цепочке.
• Де Гроот доказывает, что циклическое возвращение к вариантам необходимо шахматисту именно для того, чтобы преодолеть ограничения краткосрочной памяти, которая не способна удержать разветвленное дерево расчетов.
• Джойс иллюстрирует это через синтаксический хаос: мысли персонажей обрываются, редуцируются до полуслов именно потому, что оперативная память не успевает зафиксировать весь поток.

5. Авторы описывают мышление не как набор статичных фактов, а как непрерывное движение внимания, где каждый новый шаг физически цепляется за предыдущий.

• Декарт определяет дедукцию как «движение мысли», где внимание плавно скользит от А к B, а затем к С, удерживая связи.
• Де Гроот фиксирует это в протоколах «думанья вслух», где мысль гроссмейстера цепляется за структуру: «Если я пойду сюда, он ответит так, тогда я отвечу...».
• Джойс и Пруст детально воссоздают этот «клей» в виде ассоциативного мышления: мысль скользит от случайного взгляда на предмет (Джойс) или случайного ощущения (Пруст) к глубокой внутренней рефлексии по закону непрерывной ментальной связи.

6. Ни у одного из авторов нет показа некоего общего логического шаблона, по которому организуется или может быть организовано мышление.

Они не вывели универсального, жесткого логического шаблона (или блок-схемы), по которому гарантированно работает или должно работать человеческое мышление.

Напротив, их опыты самонаблюдения доказывают, что живой разум устроен принципиально иначе, чем формальная логика Аристотеля или жесткие компьютерные алгоритмы «если/то»:

• Для Декарта логические силлогизмы и школьные правила оказались бесполезны при поиске нового знания. Его дедукция — это не применение готового шаблона, а глубоко индивидуальное, интуитивное «скольжение внимания», траектория которого каждый раз зависит от способности конкретного ума удерживать связи. Он искал метод, но этот метод опирался на живое созерцание, а не на формальную формулу.
• Для Де Гроота главным открытием стало то, что гроссмейстеры побеждают не за счет идеального логического алгоритма перебора ходов. Шахматист не думает «по шаблону» — его мысль движется через хаотичные на первый взгляд циклы «прогрессивного углубления», где интуиция и индивидуальный опыт мгновенно перестраивают дерево расчета под конкретную позицию.
• Для Пруста и Джойса мышление и вовсе предстает как нечто принципиально анти-шаблонное. Джойс показывает, что логика — это лишь поверхностная маска, а реальное мышление (поток сознания) глубоко хаотично, фрагментарно и подчинено случайным ассоциациям. Пруст же доказывает, что самые важные истины рождаются вне логических шаблонов разума — в непроизвольной памяти, запускаемой случайным чувственным импульсом.

Вместо готового логического трафарета все авторы зафиксировали динамический, гибкий и глубоко индивидуальный процесс адаптации внимания под стоящую перед человеком задачу (будь то уравнение, шахматная позиция, воспоминание или восприятие реальности). Разум каждый раз заново выстраивает уникальную архитектуру связей, стремясь преодолеть ограничения собственной памяти и информационного шума.

Логика процесса осмысления

После того как мы проследили самонаблюдения от Декарта до де Гроота, мы можем сформулировать не просто феноменологию, а структурную модель мышления. Модель индивидуальной адаптивности психики ( МВАП ) дает эту модель с жесткой инженерной точностью. Она представляет всю систему процесса осознаний в ее целостной функции: нахождение альтернативы привычному в условиях значимости новизны (неопределенности). То, что не имеет новизны, не требует осмысления, как и то, что не имеет значимости. Все это выполняется автоматических. Но для нахождения приемлемого решения в неопределенности природа развила огромную систему, которую называют психикой. В основе древние механизмы мотивации рефлекторного реагирования и выявление новых сочетаний известных образов для того, чтобы выбрать наиболее актуальный из них для осмысления. Ведь нет резона осмысливать не самое важное и нужно в данный момент.

Сам единственный канал осознанного внимания в принципе устроен не сложно (для целевого режима: fornit.ru/68516).

Есть общая картина информированности о текущем состоянии организма (необходимости действий по возврату нормы), в которой так же активируется стимулы (актуальные образы восприятия) и активный кадр семантической памяти (fornit.ru/102588), включая семантику образов новизны.

Запускается первый шаг осмысления в попытке достичь цели. Делаются выборки памяти и подключаются механизмы обработки результата. Получается новая информация, которая обновляет контекст картины информированности. Изменившийся контекст определяет направление нового шага и так далее, пока не будет найдено решение или что-то более актуальное не перехватит единственный фокус осознанного внимания.

То, каким будет очередной шаг, управляет врожденный механизм, выполняющий функции диспетчера направления осмысления.

Понятно, что без памяти жизненного опыта такой процесс невозможен.

Все эти механизмы различаются по сложности и эффективности у разных животных и даже у разных людей, так что профессор С.Савельев даже предложил евгеническую сортировку людей по уму на основе различий в объеме вещества мозга этих механизмов.

Конечно, в таком принципе много важных дополнений, обеспечивающих эффективность процесса осмысления.

Как видим, осознание организовано как взаимодействие строго детерминированных наследственных механизмов, в них нет ничего сакраментального, это просто такой робот (fornit.ru/102254). Но переключением канала осознания управляет механизм (тоже наследственный) определения наиболее актуального и это – самый главный управляющий механизм. Но так как актуальность – это всегда какая-то неопределенная новизна, то все эти механизмы оказываются следствием воздействия новизны, которая и придает осознанию неопределенность, уже никак не свойственную роботам. Наше сознание – это выражение новизны ситуации, проблему которой мы должны выявить, поставить цель получения пользы и решить, как нам действовать.

Нашими мыслями управляет значимая новизна. А целью сознания является выработка надежного для данной новизне автоматизма, чтобы больше не заморачиваться этим нужным и во много болезненным процессом осознания, которого многие стараются избегать и полностью достигают такой цели к старости, окруженные только привычным, не требующим думать.

Свобода воли здесь – не возможность выбирать что-то случайно или сумасбродно, а как раз мерило значимости альтернативного по сравнению с привычным (fornit.ru/102699).

Мы привыкли думать, что «переживание» — это нечто эфемерное, нематериальное, существующее отдельно от физических процессов.  МВАП  дает другое определение: субъективное переживание — это форма физического процесса осмысления с точки зрения самойсистемы (fornit.ru/104198).

Вычисление самого актуального стимула

Давайте попробуем удерживать осознанное внимание на каком-то маленьком (чтобы было легче) объекте, например головке спички или булавки.

Важно не допустить переключения внимания на что-то другое, в том числе на другие видимые детали объекта или на свои мысли о том, как важно не потерять внимание. Это оказывается очень непростым занятием, если научиться вылавливать моменты отвлечения. В лучшем случае возникнет состояние застывшей пустоты, которой добиваются в индуистских медитациях. Смысл застынет в кадр кинофильма. Но чем дольше такое состояние, если мы не введем себя в состояние каталепсии, тем труднее удерживать внимание на одном. Буквально все становится очень важным и тянет внимание на себя.

Это работа механизма нахождения самого актуального из всего в восприятии и мышлении.

Актуальность образа вычисляется как его значимость Z в данных условиях (семантика) и его новизна N.

А = Z x N

Если один из компонентов равен нулю, то актуальность также нулевая. Нам не интересно то, что ничего не значит для нас или то, что стало полностью привычным.

По темам новизны и значимости как компонентам ориентировочного рефлекса существует огромное множество научных работ (fornit.ru/ax1-35).

В рамках концепции «Нервной модели стимула» Евгения Соколова было доказано, как мозг реагирует на новизну.

Когда стимул повторяется, мозг строит его ментальный отклик (образ). Постепенно новизна падает до нуля из-за привыкания (габитуации). Обычные часы в комнате перестают замечаться.

Однако если этот привычный стимул имеет биологическую или социальную сигнальную значимость (например, это писк вашего закипающего чайника или плач ребенка), мозг блокирует габитуацию.

Если занулить один из параметров (сигнал стал полностью привычным и при этом потерял значение), ориентировочный рефлекс и удержание мысли на объекте полностью исчезают.

Значимость стимула связывается с ним семантической памятью (fornit.ru/102588) и ее основы заключаются в принципе гомеостатической регуляции, когда отклонение жизненного параметра от нормы увеличивает негативную значимость и требует совершения действий по восстановлению нормы, а нахождение способа восстановления нормы порождает позитивную значимость, которая поддерживает процесс (утоления жажды, например) до восстановления нормы. В норме значимость становится близкой к нулю (fornit.ru/66643).

Полную новизну организм в принципе заметить не может, раз не распознается хоть что-то в образе (fornit.ru/830). Новизна – это уже распознаваемый компонент образа (примитив восприятия), который раньше не встречался в составе этого образа. Например, синий ободок привычного цветка одуванчика. Получается два образа: привычный и новый. Компонент нового – такой образ, который уже имеет ранее выявленную семантическую значимость. Это позволяет при осознании оценить. Чем грозит или желанна такая новизна.

Если представить иерархию усложнения примитивов восприятия как дерево (fornit.ru/72072), становится видно, что если есть привычный образ ромашки без голубой каемки, то пока еще отсутствует рядом образ с голубой каемкой, и такое отсутствие – это значимость первого порядка. Если же у нас еще нет образа ромашки вообще и вот, мы ее впервые увидели, то в дереве возникает новый уровень, и такая новизна уже сильнее, чем первая. Такой вид новизны не исчезает при формировании полного образа, потому что у взрослого период развития новой коры с примитивами распознавания уже закончен и образы не могут дополняться и расширять вариации.

Теперь мы можем ответить на вопрос, который мучает всех практикующих медитацию: почему так трудно удержать внимание на одном объекте?

Потому что актуальность объекта падает со временем. Новизна стремится к нулю по мере привыкания. Даже если значимость объекта высока (скажем, это ребенок, за которым вы следите), его актуальность не может оставаться на пике бесконечно. Через несколько секунд другие стимулы — внутренние (зуд, мысль, образ) или внешние (звук, движение) — получают временное преимущество по новизне. Диспетчер пересчитывает рейтинг, и внимание переключается.

Мозг не был создан для созерцания. Он был создан для выживания в изменчивой среде, где «самое важное прямо сейчас» меняется каждую секунду. Если бы мы могли произвольно удерживать внимание на одном объекте бесконечно, мы бы пропустили звук подкрадывающегося хищника или запах дыма от пожара. Мозг заплатил за способность выживать ценой невозможности контролировать собственное внимание. Мы не управляем им — он управляет нами.

Медитация, которую продают как «тренировку внимания», на самом деле является тренировкой обнаружения переключений. Вы не учитесь удерживать внимание. Вы учитесь замечать, как оно ускользает, и мягко возвращать его обратно.

Усреднение значимости образа в семантической памяти – как детектор новизны

При первом столкновении с пламенем, оно теплое и кажется безопасным, потом - обжигающим - увеличивается значения негативной значимости образа пламени.

Исследования (например, Spatiotemporal Dynamics of Affective and Semantic Valence) показывают, что при первом столкновении с объектом его мгновенная эмоциональная реакция (аффект) и концептуальная оценка сильно связаны. При повторных восприятиях аффект угасает (происходит габитуация — привыкание), а семантическая валентность стабилизируется как среднее арифметическое всех прошлых исходов. Мозг переносит объект в категорию «в целом опасен» или «в целом полезен», даже если прямо сейчас он не вызывает страха или радости.

Современные работы, такие как масштабное исследование в рамках Weighted Averaging Framework for Attitude Formation, экспериментально доказывают, что формирование отношения к объекту подчиняется правилу взвешенного усреднения (weighted averaging rule). Если объект (например, пламя) сначала ассоциируется с позитивным стимулом (+3 к значимости — тепло), а затем с негативным (-5 к значимости — ожог), итоговое значение в семантической памяти не будет просто суммироваться или заменяться последним опытом. Мозг высчитывает математическое среднее, где веса распределяются в зависимости от силы (интенсивности) пережитого опыта и времени, прошедшего с момента контакта.

За усреднение абстрактной значимости в мозге отвечает не зрительная кора, а орбитофронтальная кора (OFC) и миндалевидное тело (амигдала). Многочисленные фМРТ-исследования показывают, что нейроны OFC кодируют так называемую субъективную ценность (subjective value) стимула. Когда стимул меняет свои свойства (из безопасного становится опасным), OFC динамически обновляет карту ценностей, сглаживая экстремальные значения и формируя устойчивое семантическое представление о том, «чего в среднем ожидать от этого объекта в долгосрочной перспективе».

Раз есть усреднение новой значимости на базе уже существующей, то должен быть некий счетчик числа усреднений, без которого усреднения будет некорректным. Мозг действительно совершает корректное усреднение, но вместо явного арифметического счетчика (числа 1, 2, 3...) он использует биологические эквиваленты, которые выполняют ту же функцию математически.

Вне зависимости от реализации механизма усреднения, некий показатель опытности может быть использован как индикатор того, насколько данный образ хорошо известен, т.е. как вариант детектора нового.

Когда образ «хорошо известен», его семантическое представление в мозге обладает высокой прецизионностью (precision). В этот момент показатель опытности достигает максимума, а система переходит в режим предсказания сверху вниз (top-down processing).

Если стимул демонстрирует отклонение (например, вы встречаете пламя зеленого цвета или лед, который обжигает), накопленный «показатель опытности» служит жестким эталоном, на контрасте с которым мозг мгновенно регистрирует сигнал высокой новизны. Чем выше был показатель опытности для этого образа, тем сильнее и заметнее будет сигнал детектора нового при малейшем отклонении свойств. В мозге этот процесс физически реализуется в гиппокампе (конкретно в зоне CA3) и миндалевидном теле.

Некритичность метода выявления компонентов новизны для вычисления актуальности

Эволюция развивала систему выбора наиболее актуального – как самого важного для осмысления с самых первых, еще мало функциональных, версий механизмов (fornit.ru/6547).

Как именно может реализовываться общий метод подготовки компонента новизны для вычисления актуальности – не имеет принципиального значения и может у разных животных и даже у разных особей одного вида в чем-то различаться. Важно выполнение главной задачи: из всех значений актуальности выбрать наивысшую для подключения единственного канала осознанного внимания.

Первое осмоление по выигравшему конкуренцию стимулу может выявить более актуальный образ и тогда произойдет произвольное переключение внимания на другой объект.

Древнейший эволюционный хаб, который собирает карты новизны и значимости от всех органов чувств. Он работает как математический сумматор, где разные методы оценки сходятся к единому векторному значению.

Базальные ганглии действуют как жесткий фильтр или «победитель получает всё» (winner-take-all network). Они глушат все каналы, кроме одного, обладающего максимальным интегральным весом актуальности, и открывают этот единственный канал для моторного или осознанного фокуса (fornit.ru/24232).

Таким образом, эволюция освободила мозг от жесткой стандартизации «счетчиков» новизны на периферии. Главное, чтобы центральный процессор (селектор внимания) получал чистый нормированный рейтинг актуальности и мог мгновенно переключать единственный канал осознания на то, что важнее прямо сейчас.

Чем более информативно представление новизны и ее семантики в составе глобальной картины информированности, контекст которой определяет следующий шаг осознания, тем более полноценно и эффективно будет проходить итерация процесса осознания.

Из этого устройства следуют три важных вывода.

1. Эволюция освободила мозг от жесткой стандартизации «счетчиков» новизны на периферии. Каждая сенсорная система может использовать свои собственные алгоритмы для вычисления новизны и значимости. Главное — чтобы на выходе формировалось число, которое можно сравнить с числами от других систем. Это делает мозг невероятно гибким: он может подключать новые сенсорные модальности, не перестраивая всю систему оценки актуальности.

2. Разнообразие методов вычисления новизны объясняет, почему разные люди по-разному «видят» одну и ту же ситуацию. У одного человека зрительный детектор новизны настроен тоньше (он замечает малейшие цветовые нюансы), у другого — слуховой (он слышит то, что другие пропускают). Но центральный селектор внимания работает у всех одинаково: он выбирает стимул с максимальной актуальностью. Разница не в механизме выбора, а в качестве входных данных.

3. Чем более информативно представление новизны и ее семантики в составе глобальной картины информированности, тем более полноценно и эффективно будет проходить итерация процесса осознания. Если детекторы новизны на периферии работают плохо, центральный селектор получает смазанные числа — и выбирает не то, что действительно важно, а то, что просто оказалось чуть более шумным. Именно поэтому профессионал видит то, чего не видит любитель: его детекторы новизны откалиброваны опытом и выдают более точные числа на вход селектору.

Как это связано с предыдущими наблюдениями

Теперь мы можем связать этот механизм со всем, что обсуждалось ранее.

Декарт, пытаясь проследить свою дедукцию, сталкивался с тем, что внимание переключается на другие стимулы. Почему? Потому что его базальные ганглии работали по принципу «победитель получает всё» — и каждый новый образ, всплывающий из памяти, имел свой рейтинг актуальности. Декарт не мог контролировать этот процесс, потому что селектор автоматический.

Де Гроот зафиксировал, что гроссмейстер мгновенно отсекает шум и видит только значимые паттерны. Почему? Потому что его детекторы семантической новизны, откалиброванные тысячами партий, дают очень точные числа — и селектору остается только выбрать среди двух-трех кандидатов с максимальной актуальностью.

Пруст описал, как случайный вкус печенья запускает лавину воспоминаний. Почему? Потому что у этого стимула оказался максимальный рейтинг актуальности — высокая значимость (связь с прошлым опытом) и высокая новизна (неожиданность в текущем контексте). Селектор переключил канал на это воспоминание, и всё остальное исчезло из сознания.

Джойс показал хаос потока сознания. Почему он хаотичен? Потому что в обычной жизни рейтинги актуальности меняются каждую секунду — новый звук, новое движение, новая мысль. Селектор переключает канал так быстро, что кажется, будто мысли текут одновременно. Но на самом деле это просто очень быстрая последовательность переключений.

Модель индивидуальной адаптивности психики ( МВАП ) не требует, чтобы все детекторы новизны работали одинаково. Она требует только одного: чтобы существовал единый рейтинг, который позволяет базальным ганглиям выбрать единственный стимул для осознания.

Это эволюционное решение гениально в своей простоте. Вместо того чтобы создавать сложный универсальный алгоритм оценки новизны, который работал бы для всех модальностей, эволюция создала открытую архитектуру, куда могут подключаться любые методы, лишь бы они выдавали сопоставимые числа. Это сделало мозг гибким, адаптивным и способным к эволюционному совершенствованию без перестройки всей системы.

И это же объясняет, почему коучи, обещающие «развитие логического мышления», обречены на провал. Они пытаются тренировать то, что находится на выходе системы — сознательный канал. Но реальные рычаги управления находятся на входе: в качестве детекторов новизны и значимости, в богатстве семантической памяти, в точности усредненных образов. Только развивая эти механизмы (через реальный опыт, а не через абстрактные упражнения), мы можем влиять на то, что попадет в единственный канал осознания.

Сам же канал всегда останется узким. И это — не недостаток. Это единственная возможная архитектура для системы, которая должна выживать в мире, где «самое важное прямо сейчас» меняется каждую секунду.

Как от привычных автоматизмов происходит переход к осмыслению значимой новизны

В мозге есть две главные системы: автоматические рефлексы, срабатывающие для каждой конкретной ситуации и психики, задача которой проверить, насколько приемлемо в условиях данной новизны использовать привычное и если прогнозируется негатив, то включается процесс нахождения альтернативного решения. В периоде ожидания последствий от найденного решения выясняется, насколько хорошо решения или его следует избегать. Это сохраняется в эпизодической памяти впрок.

Если лобные доли, где сосредоточены механизмы осмысления, не работают (отравление алкоголем или даже лоботомия), то от психики остаются только вспомогательные компоненты выделения актуального и память жизненного опыта. Но эпизодическая память больше не работает, потому что реализуется только в процессе осмысления, а семантическая, хотя и сохраняет элементы субъективного отношения и переживания, оказывается бесполезной, начинают срабатывать уже имеющиеся автоматизмы.

Есть определенная конкурентность: рвущиеся на выполнение привычные автоматизмы и необходимость осмысления из-за значимой новизны.

Природа сделала простой механизм: как только найден наиболее актуальный образ, который нужно осмыслить, он удерживается гиппокампом на время его осмысления, а автоматизм, если он есть, блокируется.

Например, когда вы печатаете текст и одновременно думаете о его содержании — печатание это автоматизм, который не блокируется, потому что он не конкурирует, а обслуживает осмысление. Но если в комнате зазвонит телефон (высокая значимость и новизна), этот автоматизм будет мгновенно заблокирован, а внимание переключится на звонок.

При осмыслении мы можем понять, что новизна не грозит неприятностями и позволить выполнить то, что обычно делаем. Автоматизм разблокируется. Но в отличие от бездумных действий, теперь запускается период ожидания последствий. Если в самом деле не случится неожиданного, то все в порядке, а если случится, то в кадр эпизодической памяти сохранится последовательность: стимул-действие-значимость последствий. В следующий раз уже будет учтено это.

Мы – это не рефлекторные механизмы выделения актуального и элементов его осмысления, а состояние нашей семантической и эпизодической памяти, которая может порождать информирующие о происходящем фильмы переживаний. Мы переживаем, если есть механизмы осмысления и память. Но если нет механизмов осмысления, то эпизодическая память остается не активируемой. Возникают не связанные отдельные кадры когда-то живо переживаемого фильма переживаний – моментов осмысления.

Если «Я» — это состояние памяти, которое порождает фильмы переживаний, то единственный способ «быть собой» — это поддерживать механизмы осмысления в рабочем состоянии и обеспечивать их качественным материалом (эпизодами памяти).

В старости окружение становится предельно привычным, все совершается на автомате и еще некоторое время переживания живут неразрывно за счет отлеживающегося первого уровня осознания (можно ли запускать привычные реакции). Но это все в большей степени дезадаптируется и человек становится просто автоматом. Он реализован, все для него как в тумане намеков, а не живого события.

Итого

Мы начали с вопроса: можно ли мыслить логически как Шерлок Холмс?

Ответ: нет. И не потому, что мы недостаточно тренированы, а потому что устройство сознания не позволяет этого в принципе.

Первое. Единственный канал осознания способен удерживать только один образ в каждый момент времени. Мы не можем одновременно держать в фокусе правило и факт, шаблон и его применение, цепочку из двадцати звеньев и её начало. Длинные рассуждения — это не поток, а последовательность вспышек, между которыми — провалы сознания.

Второе. Направление этих вспышек определяет не наша воля, а механизм вычисления актуальности. Актуальность = Значимость × Новизна. Что бы ни имело нулевую значимость или нулевую новизну — оно не требует осмысления и уходит в автоматизм. Что имеет максимальное произведение — захватывает единственный канал. Мы не выбираем, о чем думать. Наш выбор делает диспетчер, пересчитывающий рейтинг каждую миллисекунду.

Третье. Самонаблюдение за мышлением принципиально невозможно в процессе. Мы можем реконструировать шаги только постфактум, когда они уже завершились и оставили след в памяти. Декарт принимал этот след за сам процесс. Джойс зафиксировал хаос переключений. Пруст показал, как случайный стимул запускает сборку эпизодов. Де Гроот доказал, что мастерство — не в глубине расчета, а в точности распознавания паттернов.

Четвертое. Мышление циклично. Мы возвращаемся к одной и той же точке снова и снова, каждый раз на новом уровне информированности и понимания. Длинные цепочки при многократном повторении сворачиваются в мгновенную интуицию. Это не магия — это экономия ресурсов. Мозг упаковывает опыт в автоматизмы, чтобы больше не тратить на них сознание.

Пятое. Мы — не механизмы осмысления. Мы — состояние нашей семантической и эпизодической памяти, которая порождает фильмы переживаний в моменты работы этих механизмов. Когда новизна иссякает, механизмы отключаются. Фильм перестает проецироваться. Человек становится автоматом в тумане намеков, а не живых событий.

Что из этого следует практически

Никакие курсы «развития логического мышления» не могут дать того, чего нет в природе. Нельзя удерживать две мысли одновременно, нельзя управлять переключением внимания, нельзя проследить собственное мышление в процессе. Всё это — иллюзии, которые продают за деньги.

Единственное, что реально работает:

• Накопление опыта. Чем больше качественных паттернов в семантической памяти, тем точнее детектор новизны и тем меньше шума попадает в сознание.
• Вынос логики наружу. Записи, схемы, алгоритмы, проговаривание вслух — всё это позволяет не держать длинные цепочки в голове, освобождая единственный канал для текущего шага.
• Создание среды новизны. Чтение сложных книг, незнакомые маршруты, непривычные задачи — только новизна поддерживает механизмы осмысления живыми и не дает сознанию отключиться.

Мышление — это не логика. Это адаптация. Мы не решаем задачи — мы узнаем абстракции. Мы не строим силлогизмы — мы избегаем негатива и достигаем целей с позитивным прогнозом. Мы не управляем вниманием — мы создаем условия, в которых диспетчер выбирает направление мышления, определенное всей историей наследственности.

Если вы хотите мыслить эффективно — набирайте новый опыт и проверяйте его на себе. Окружайте себя значимой новизной. Но не ждите, что это сделает вас «логичным» в смысле Холмса. Это сделает вас только одним — живым. Потому что жить — это не значит не ошибаться. Жить — это значит сталкиваться с тем, чего ты еще не знаешь, и пересобирать себя заново. А когда новизна исчезает — исчезаете и вы. И только от вас зависит, как долго вы будете продолжать пересобираться и уметь адаптироваться к изменчивой реальности. Нужен постоянный интерес, прежде всего к познанию жизни, оставляющему нетленную вашу часть для других.