Изучаем, как устроена наука за границей | Наука | Общество | Московские новости

Егор Базыкин, PhD по экологии и эволюции (Принстонский университет, США), младший научный сотрудник Института проблем передачи информации им. А.А. Харкевича РАН

— Национальная академия наук США на самом деле, как верно говорит Дмитрий Ливанов, никакие средства не распределяет. Это действительно «клуб ученых»: у нее есть собственный журнал, Web of Science — один из самых авторитетных в мире, быть ее членом очень престижно — она может вносить свои предложения в правительство, выступать с громкими инициативами, но деньгами она распоряжаться не может.

Вообще наука в Америке делается в основном в университетах, а не в академических институтах. Профессор университета получает зарплату, но если он хочет заниматься наукой, ему нужно получать гранты. В биологии грантовым финансированием занимаются две большие организации — Национальный научный фонд (аналог Российского фонда фундаментальных исследований, только с бюджетом больше примерно в сто раз) и Национальный институт здравоохранения. Есть также организации поменьше, после получения грантов из них университеты могут выплачивать стипендию постдокам, аспирантам, покупать оборудование, ставить эксперименты и т.д.

В Америке, чтобы стать академиком, надо действительно быть первым в своей области

Членство в Национальной академии пожизненное, поэтому членов старшего возраста там очень много. Но мне кажется, что главная проблема РАН — не в том, что в ней много «престарелых», а в том, что в ней слишком много администраторов от науки, а не ученых. В Америке такого нет — чтобы стать академиком, тебе надо действительно быть первым в своей области. В Российскую академию люди выбирались из разных соображений, не всегда по их научному вкладу. И если сейчас она еще будет разбавлена другими академиями и все члены-корреспонденты станут академиками, ситуация усугубится.

Лучше, чтобы финансированием исследований вместо академии занимались научные фонды, но это то, к чему нужно прийти постепенно. То, как правительство пытается это сделать, такой «быстрой войной» — я боюсь, что это не приведет ни к чему хорошему. В России все-таки есть своя специфика. Если в Америке наука вырастала в университетах, у нас она в первую очередь связана с НИИ. И каким образом ее можно вдруг одномоментно перевести в университеты, не совсем понятно. Нельзя же просто все научные институты приписать к университетам — это не будет работать.

Полина Шевердяева, физик, постдок в Национальном совете исследований (НСИ), Италия

— НСИ объединяет множество разных институтов. В нем есть президент и административный совет, который, в отличие от совета РАН, состоит не только из ученых (к примеру, сейчас половина его членов — из итальянского Минобрнауки). НСИ получает от правительства довольно много денег, но большая часть из них идет на зарплаты научным сотрудникам, аренду, коммунальные платежи и т.д. Сам НСИ может куда-то направить меньше 10% из этих бюджетных средств. Куда и как — решает административный совет, президент также может обсудить это напрямую с директорами подразделений (все институты разделены на группы-подразделения — физики, химии и прочее). Этот же совет принимает и стратегию развития НСИ.

То, на что жалуются в отношении Российской академии наук, существует и в Италии: бюрократия, медленная ротация кадров, проблемы с оценкой эффективности

То, на что жалуются в отношении Российской академии наук, существует и в Италии: бюрократия, медленная ротация кадров, проблемы с оценкой эффективности по индексу цитирования и т.д. Самая большая проблема этого совета — огромное количество ученых, которым уже за 40 лет, а контракты — как у меня, на год или в лучшем случае на два. На временных позициях работают и те, кому за 50 лет. Впрочем, такой проблемы, как в РАН, когда больше 40% научных сотрудников — пенсионного возраста, нет, тут все четко — уходишь на пенсию и все. На постоянных позициях средний возраст старших научных сотрудников — 53 года, просто научных сотрудников — 45 лет. На временных позициях — 44 и 37 лет соответственно.

Я работаю в Италии уже пять лет, с 2007 года мы исследуем графен и другие наноструктуры, которые можно будет использовать как материалы для электроники. Состав группы при этом постоянно меняется — за счет ухода тех, кто работает по контракту и прихода новых сотрудников. Наша группа не получает постоянного финансирования, все деньги, которые приходят, в том числе для оплаты работы непостоянных сотрудников, — от участия в выигранных проектах. На это тоже все жалуются. Мы не теоретики, мы экспериментаторы, а на поддержание оборудования для этих экспериментов в рабочем состоянии нужны деньги.

К счастью, у нас очень хороший руководитель, он часто выигрывает разные проекты — от европейских организаций, Минобрнауки и т.д. На проект выделяют определенную сумму денег, которые затем можно тратить на оборудование, оплату временных сотрудников, поездок, покупку материалов и т.д. Также в Италии есть гранты для молодых ученых — порядка 200 тыс. евро. Заявку на их получение подает один человек из группы в среднем из 3-4 человек, в итоге каждому достанется около 50 тыс. евро. Но на самом деле это не так много — проекты обычно растягиваются на 2-3 года. НСИ не занимается подобными конкурсами, но у него есть другие проекты — в том числе совместные с РАН. Например, в этом году был запущен проект по международному обмену учеными, но насколько я знаю, в его рамках оплачиваются только расходы на поездку.

Алексей Бобровский, доктор химических наук, лауреат президентской премии в области науки и инноваций для молодых ученых в 2009 году, лауреат стипендии немецкого фонда Александра фон Гумбольдта для исследователей

— В Германии я жил в очень привилегированных условиях, делал все, что хотел. Я не был привязан к какой-либо научной структуре, просто получал стипендию, поэтому, честно говоря, я не очень хорошо знаю немецкую систему. Да и не было необходимости и особого интереса узнавать, как она устроена. У меня была прекрасная лаборатория, все, что мне было нужно закупить — реактивы, оборудование и т.д., по договоренности с профессором из университета буквально за неделю оказывалось у меня на столе.

К Российской академии наук я тоже никакого отношения не имею, работаю в университете, но я знаю одно: научной инфраструктуры в России нет. Сейчас как раз иду подписывать бумаги: отчёт по командировке. Столько бумажек надо подписать — ужас просто. Работать здесь практически невозможно, поэтому я стараюсь максимально спокойно относиться к бюрократической трате времени, отсутствию финансирования, тогда хоть что-то получается. Но эффективность, разумеется, очень низкая. Такая ситуация абсолютно ненормальна.

Что касается шума вокруг реформы РАН, я думаю следующее. Сначала надо создать полноценную действующую научную инфраструктуру, а потом уже думать о реформах старого. Нужно просто создавать все с нуля, с помощью немногочисленных ученых – неважно, академики они или нет, работают они в РАН или в вузах. Не знаю, как это будет называться, это все непринципиально, просто нужно дать нормально работать немногочисленным оставшимся учёным. Думаю, что основой должна послужить грантовая система финансирования научных групп с прозрачной международной экспертизой. И, конечно, ни в коем случае нельзя создавать «вертикаль власти» с ковальчуками у руля – это будет полная катастрофа без шансов на выживание оставшихся учёных. А обсуждаемая реформа как раз напоминает именно это. Если бы МОН для начала увеличила финансирование РФФИ в 10 раз, а потом уже принялась реформировать РАН, то отношение к реформе у учёных было бы совсем иным.

Разумеется, мысли об эмиграции у меня периодически возникают, но я научился к нашему бардаку относиться философски. Да, я был бы более эффективен, работая за границей…но дело в том, что я еще занимаюсь музыкой. Всех музыкантов, с которыми я играю, на Запад не перетащишь, хотя многие тоже об этом мечтают. При этом ситуация с музыкой в России такая же как и с наукой, а то и хуже: нет никаких шансов заработать, абсолютно убыточное занятие. Но это тоже дело моей жизни.