На удивительном островке
в Энгозере, напротив бурно финиширующей речушки Пуломы, на его плоском северном
мыске я увидел поваленное давешней бурей дерево. Это была невысокая кряжистая
сосна с выкрученной ветрами верхушкой. На укатанной гальке не было земли, и
корни росли не вглубь, а растопырились далеко во все стороны, ища опоры и
пищи.
Со временем на них
осыпалась хвоя, мясистые листья растущей чуть выше ольхи, сердечки карликовой
березы, образовалась пронизанная корешками и нитями мха убогая почва. Потом,
спустя годы и годы, люди, изредка заплывающие на островок, протоптали по
корням плотную узкую, идущую вдоль берега тропку. А вчера сильный восточный
ветер, гул которого мы слушали, нежась в палатках, повалил дерево.
Падая, сосна вывернула
тонкий пласт этой с великим трудом, за долгие годы накопившейся земли.
Обнажилась галька, плотно слежавшаяся между валунами и припорошенная рыжей
трухой. Тропка, ведшая еще вчера вокруг острова, была разорвана, и часть ее,
теперь неестественно обретавшася на вертикальной стене, вела ниоткуда в никуда.
Возле нее, под самым стволом, рос гриб. Он еще не знал, что его маленькая
вселенная разрушена, подставлена беспощадному ветру и ненастью, обречена на
постепенное растворение в большом равнодушном окружающем мире.
Укрываясь от брызг
моросящего дождика, я стоял близко лицом к вздыбленной в предсмертной судороге
тропинке и курил. У меня было странное чувство невесомости, как будто я падаю
вместе с этой уносящейся в ничто землей, не ощущая ее притяжения.
Шумел в мокрых корнях
ветер.
***
Впервые
мы причалили к этому острову, укрываясь от материкового ветра, и заночевали, а
утром, пораженные тихой его прелестью, единодушно решили постоять, несколько
дней. В мелкой, с белым кварцеым песком, лагуне на южном берегу, мы выловили
целую рощу почерневшего топляка, сложили его штабелем на мыске для просушки под
неярким, но упорным приполярным солнцем, и сами, отвлекаясь только на
хозяйственные несложные хлопоты, загорали на косе, постелив спальные мешки на
почти газонную траву между нескольких вековых сосен. Утром куропатка выводила
на водопой свою суетливую, но послушную семейку, и они мимо нас спускались к
воде, а потом уходили куда-то в заросли. Во второй бухте, слева от косы, из
тростника важно выплывала утка со своим выводком.. И на совсем уж миниатюрном
островке в конце косы, между четырьмя карликовыми березами и сосенками, жадно
уцепившимися за жалкую почву, было гнездо чайки, и детеныш, неловко ковыляя и
путаясь в непослушных крыльях, спускался попить, шелестел в траве и поднимался
обратно.
Мы осторожно осмотрели
островок, похожий формой своей на крест или самолет, ковчег, хранящий и несущий
в будущее народившиеся жизни. Трогательное это и хрупкое чудо природы, не зная
местного названия, дружно нарекли Островом Радости.
В течение долгого
полярного дня, передвигаясь за кружащим в вечной карусели северным солнцем, мы
открывали новые его красоты и тайны, поражаясь упорству и изобретательности
жизни…
Прошло два года, и
воспоминание о нем, память о фантастической рыбалке в Энгозере, снова привели
нас на островок.
Еще
подплывая, мы увидели – что-то неладное случилось с нашим островом. Могучие
сосны, выстроившиеся в ряд на косе, под которыми мы когда-то загорали, лишились
своих ветвей и раскидистых верхушек. Островок, где было гнездо чайки, утратил
всю растительность, смятые, побуревшие листья карликовых березок лежали
правильным прямоугольником, а из их голых стволов кто-то сделал альпенштоки на
одну ночь, и теперь они валялись на высохшей подстилке, превратившись в мусор.
Повсюду желтели стреляные картонные гильзы, а у замусоренного очага ветер
шевелил пестрые куропаточьи перья.
Вечером, сидя у костра
из привезенных с материка дров, мы
против обыкновения молчали, потом Наташа
сказала:
